Михаил Бурлаков

Без чувств

Хроника наших дней

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Михаил Бурлаков, 2020

Разочарованный и одинокий прожигатель жизни, поглощенный карьерными амбициями и поиском временных подруг, неожиданно обнаруживает себя на дне глубочайшего кризиса. В своем дневнике-откровении он пишет о болевых точках и ловушках современного сугубо материалистического мира, из которого постепенно вытесняется самое главное — человечность. И пока он наблюдает, как бездарно разлагается в цинизме и похоти цивилизация, его собственная жизнь рушится, как карточный домик…

18+

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Какая разница, где и как ты будешь жить,

если ты будешь жить бесцельно

Предисловие

Люди, родившиеся в 90-х, — это последние аналоговые поколения, чья жизнь после цифровой революции в этом новом постиндустриальным мире никогда больше не будет прежней. Прощай, мир аналоговый, привет, мир цифровой. Если сегодня ты нигде не зарегистрирован и тебя нет в соцсетях, то это твоя эпитафия.

Мне не нужно выписывать ежемесячно по несколько синопсисов, штамповать сценарии для сериалов, бесконечно выдумывать сюжеты для книг. Моя книга — это моя история. Пусть выкусят все махнувшие рукой на саморазвитие или те, кто вообще уже разучился читать эти самые истории. Пусть все мыслящие неисправимо клипово пройдут мимо, ведь вы все равно уже закончились на этом, исчерпались, и потому никогда это не прочтете. А посему цифровому поколению Z, которое проиграло эту жизнь еще до своего рождения, посвящается…

Все совпадения в данном произведении абсолютно случайны. Все сходства людей или событий с реально существующими людьми или событиями выдуманы больной фантазией автора. Здесь описан ад и жесть преисподней. В действительности же реальная жизнь — сказка.

Хочу поблагодарить людей, без которых это произведение никогда бы не было написано, — Николая Полуянова, Наталью Абрамову, Левона Оганесяна, Эльдара Велишаева, Евгению Кузнецову, Максима Кладиева, Викторию Гоюк, Екатерину Акимову, Светлану Давыдову, Филиппа Левченко и многих других.

Из моих заметок

«В жизни бывает лишь один год, когда ты чувствуешь, что через тебя проходит время». Л. Парфенов

«Очень многие живут мелочной жизнью, очень многие умирают в 20 лет, только хоронят их в 80». Р. Шарма

«Ты — это среднее арифметическое тех людей, с которыми ты общаешься». Н. Абрамова

«I sit and talk to God and he just laughs at my plans». Robbie Williams — Feel

«Сейчас мы живем в мире, в котором на войне умирает меньше людей, чем от самоубийств, и порох гораздо менее опасен, чем сахар». А. Андреева

«История никому не делает скидок. Даже если будущее человечества будет решено без вашего участия, потому что вы были заняты тем, чтобы прокормить и одеть своих детей, то последствий вам (и вашим детям) все равно не избежать. Да, это несправедливо. А кто сказал, что история справедлива? Я как историк не могу ни накормить, ни одеть людей, но могу внести некоторую ясность в их представления». Юваль Н. Харари

1. Классика жанра

Для личных уз вредно, когда их становится слишком много.

Большой «выбор знакомых», который неизбежно появляется в каждом более крупном сообществе, уменьшает прочность каждой отдельной связи.

К. Лоренц

It`s a wonderful life, sunshine…

Miyagi & Эндшпиль

Моя история начинается в центре Москвы, на Китай-городе. Я стою в легком алкогольном экстазе в местной подворотне. На потрескавшейся стене дома напротив небрежно выведена изъезженная цитата: «за все в этой жизни приходится платить». Прозорливость этого неизвестного гения, безусловно, подкупала бы своей новизной, если бы только этим смыслом начисто не пропах московский воздух.

Уже в который раз в своей жизни я оказался один на один со своим беспонтовым вечером. Когда жизнь кажется такой пустой, бессмысленной, неинтересной, а твое существование в ней таким естественным, понятным и предсказуемым, что даже не хочется узнавать продолжение: ты точно знаешь, что за этим днем последует абсолютно такой же — чуть хуже, чуть лучше. А в целом, проживая их, отныне и впредь ты непременно будешь жалеть об упущенной молодости, которую уверенно теряешь, но при этом не мог и не сможешь ощутить или как-то потрогать. Она эфемерна.

Я стою слегка помятый, немножко упитый после одиннадцати рабочих часов, проведенных в офисе, затем в кафе с одной мадам и, наконец, в баре с элегантным названием «Ламбик», куда мы похаживаем с приятелями, просто чтобы иногда напоминать себе, что мы не лузеры и можем изредка хорошенечко нажраться, дабы забыть про бренность бытия.

Я и пара моих приятелей, Дэн и Саня, штурмуем заведение с амбициозным желанием увезти на коврах-самолетах телочек в закат на чью-нибудь квартиру. Правда, закат мы уже пропустили, да и поднабрались прилично кто чего.

Что Денис, что Саша — мои приятели из недавнего прошлого из разряда «бухали вместе». Те люди, которым звонишь, когда появляется желание попрожигать молодость, возникающее с каждым годом все реже. Те самые знакомые знакомых, с которыми познакомился когда-то на каких-то тусовках. Оба менеджеры среднего звена, один кажется из большой четверки, другой из какого-то именитого банка. Вроде как-то так, или наоборот. Этих контактов в телефонной книжке с каждым годом становится все больше, а в реальной памяти — все меньше.

Апогей успеха московского кутилы: нажраться до такой степени, когда приятели становятся знакомыми, девушки идентично привлекательными, бумажник бездонным, а цели на ночь менее конкретными. Это как будто позволяет тебе чувствовать время: ты в нем, именно там, где должен быть.

Удивительно, как сильно молодняк любит отдыхать в этом мегаполисе. При этом процентов сто дубасят себя в грудь от любви к родине, но тем не менее цинично хуесосят ее устои, неэффективность государственной политики и продажность чиновников. А каждый второй, видимо, по какой-то заложенной в генах привычке мечтает съебаться отсюда, чтобы непременно скучать и любить свою страну откуда-нибудь из-за рубежа. Этакая истинная любовь садомазохиста.

Мы внедряемся в полубар-полуклуб Liberty. На входе нас шмонают какие-то бестолковые хамоватые фейсконтролеры, окидывают презрительным взглядом, но все же ставят штампик с неоновой расшифровкой на руку. Хорошо еще, что не браслеты, которые в тесной толпе под светом огней делают тебя узником этой добровольной ночной тюряги. Еще мгновение, и мы отдаем свой верх в гардероб и просачиваемся на танцпол. Внутри заведение напоминает большой паб, в котором все столы расставили по краям, оставив место посередине, а после нагнали море пафосной молодежи, желающей порезвиться.

Мы пробираемся к бару. Как ни странно, за барной стойкой людей немного — парочка нализанных в слюни товарищей и компания девушек. Мы берем по несколько шотов, залпом выпиваем их, и нам становится совсем хорошо. В такие моменты обычно крайне приятно чувствовать, как на тебе зарабатывают деньги.

Меня почему-то начинает тошнить, то ли от количества выпитого, то ли от частоты посещений заведений данного формата. А я почему-то опять здесь и опять преследую свои почти уже необъяснимые цели.

Но силы находятся, и мы решаем подойти к компании трех девушек, сидящих возле бара, размалеванных, довольно вульгарно одетых, но при этом не менее сексуальных, чем все остальные, после приема на грудь добрых нескольких сотен грамм алкоголя.

Мои невнятные заигрывания с одной из них (кажется, ее зовут Илона) заставляют нас перебазироваться за стол, где мы сидим уже более развернуто, заказываем блюда и пытаемся покорить барышень широтой своей души, очень плотно связанной с толщиной бумажника, помноженного на либидо половозрелой жертвы гормонов.

Дэн рассказывает дамам краткие истории наших жизней, кто, как и почему. Ценность его как баснописца велика, потому что я вообще не понимаю, про кого он рассказывает. В это время моя рука ненавязчиво и будто случайно приобнимает ближайшую нимфу за талию.

Мы все смеемся, восклицаем и разыгрываем очень неплохую комедию, но прекрасно понимаем, кто чего хочет и почему мы здесь в этот четверг. Странно, но четверг в современной Москве стал почти что пятницей. А что? Уже без пяти минут пятница и уже далеко не середина недели. Значит можно отдыхать. Особенности современности поражают, прокатываясь по действительности стальным катком, подминая ее под свои ленивые желания.

Меня завлекает вся эта мизансцена, тем более начинают вырисовываться планы розыгрыша этой комбинации. Со мной рядом оказывается весьма ухоженная фигуристая и коротко стриженная блондинка, чьи пышные формы приводят меня в плотоядное неистовство. Я использую весь свой арсенал, пытаясь завладеть ее вниманием, а впоследствии и ей самой.

Недолго разглагольствуя и не меняя выражения лица, я предлагаю выйти покурить. К счастью, она соглашается и просит меня пропустить. Я уступаю проход, потом подмигиваю Дэну и выхожу из зала.

На улице мне в лицо ударяет прохладный ветер. Она стоит довольно пьяненькая, ищет чью-нибудь надежную руку с огнем, который поможет ей наладить подачу никотина в организм.

Мы стоим с ней вдвоем, курим, она рвано и откровенно рассказывает о том, что сейчас происходит в ее жизни. Оказывается, что она студентка последних курсов высшего учебного заведения, аббревиатуры которого я раньше никогда не слышал и потому не запоминаю. Она говорит, что пришла сегодня с однокурсницами, что живет одна, что очень любит собачек и даже что у нее не самая приятная ситуация в семье. Отец-гандон в свое время бросил их с мамой, и теперь она стала дикой феминисткой, поэтому ее раздражает какое-то излишнее внимание со стороны мужчин.

Выслушивая это, я попутно пытаюсь все-таки произвести на нее впечатление своей чуткостью, внимательностью и культурными манерами. Едва докурив, я предлагаю вернуться. Мы делаем по последней затяжке и, запустив бычки в урну, залетаем внутрь отогреться. Сегодняшняя летняя ночь оказывается не самой жаркой. Я уже держу ее за теплую талию и предвкушаю, какой красоты тело может это тепло источать.

За нашим столиком все уже поделено: одна из барышень, явно смутившись, ушла танцевать, другая осталась сидеть на месте, активно стимулируемая поглаживаниями моего товарища. Денис уже вовсю лапает ее везде, где только можно, очень аккуратно воздействуя на ее эрогенные зоны. По его подмигиваниям понимаю, что все идет в нужном направлении, и возможно у нас сегодня срастется что-то интересное.

Саня при этом аккуратно подбавляет дровишек в кострище беседы, пытаясь поддерживать температуру в этой печи. Но вид у него какой-то не бойцовский, видимо, перепил или просто опять не смог перебороть свою дурацкую привычку: он шедеврально умеет хамить, подъебывать и эксплуатировать, но иногда почему-то адски тупит и тормозит. Хотя вполне вероятно, что со стороны я выгляжу аналогично.

Моя сегодняшняя знакомая, в отличие от своей подруги, не реагирует на заигрывания. Как бы сильны ни были мои попытки завладеть ее объятиями, шеей, талией, да чем угодно, она очень умело и крайне настырно отводит мои руки в сторону.

Через несколько мгновений возвращается третья подруга, говорит моей что-то на ушко. Все три барышни по негласной команде разом встают и начинают с нами прощаться, как будто втроем снимают где-то квартиру и внезапно вспомнили, что забыли выключить дома газ.

В такие мгновения сложно описать словами всю полноту испытываемого облома. Но решение принято, и последствия приходится принимать, как лошадиную дозу яда, помешанную на переполняющее тебя чувство вожделения.

Мы расплачиваемся, и все идем на выход, чтобы потерять из виду такси, на котором дамы в итоге уезжают. Я смотрю проигравшим взглядом на Дэна. Он понимающе кивает и пожимает плечами. Сегодняшний вечер официально не сложился, и мы все подписались под этим актом лузерства.

Прохладный ночной ветерок, несущийся по Старой площади, откуда-то с Лубянки, обдувает меня. Я стою, засунув руки в карманы зауженных брюк, опираюсь плечом на одинокий и холодный столб автобусной остановки. Отвергнутый, но еще не протрезвевший, я пытаюсь придумать оправдание своему фейлу. Ебучий постмодернизм… и нужно ведь было в нем родиться! Мгновенное счастье упорхнуло, взмахнув короткой юбкой, из-под которой вырастали двумя колоннами длинные гладкие женские ноги.

И тут я вспоминаю, как докатился до такой жизни.

Как я, будучи ребенком в одной среднестатистической российской семье, проводя свое юношество за партой в школе на окраине Москвы, начинал похаживать на разные вечеринки к приятелям, где мы благополучно бухали первые разы в своей жизни, а затем, благодаря закономерному недостатку чувства меры, низвергали все это наружу. Как после встречали рассветы, слушая сопливый рэпчик на чьем-то плеере. Как я, запершись в комнате, с удовольствием лапал шикарную задницу подруги девушки моего лучшего на тот момент друга. Как потом я по уши влюбился в эту девушку лучшего друга и как осознал это, стоя между пролетами классической окраинной московской многоэтажки, выпуская порицаемые обществом клубы дыма.

Я отчетливо помню, как не имел ни малейшего представления о том, что будет дальше, чего ожидать от этой такой туманной, такой неизведанной, такой неоднозначной жизни. Я был уверен в одном: все сложно. Собственно, именно из-за такой формулировки позже у меня не срослось со второй моей девушкой — у нее, наоборот, все было слишком просто. Затем все пошло по накатанной: все, с кем бы я ни пытался вступать в отношения, меня обескураживали своими тараканами. Все девушки, о которых мало-мальски стоит упомянуть, требовали к себе крайне индивидуального подхода, у всех были свои амбиции, все планировали свою жизнь довольно четко, все думали слишком много. Феминизм, конечно, полностью дискредитировал себя в глазах думающего большинства, но, как ни странно, у меня не складывалось с девушками в первую очередь потому, что все они были крайне самодостаточными. Вот только я не был, я был проклятым идеалистом. Я всегда до неистовства желал платонических чувств и термоядерного порева. Как выяснилось, это мало сочетаемые вещи. Все девушки, с которыми я строил отношения, оказывались на поверку слишком взрослыми для меня во всех смыслах. Я уж не говорю про всяких прочих шалав, с которыми мне приходилось вполне искренне пытаться строить фальшивые отношения, в то время пока ими естественным образом жадно овладевали более циничные и пронырливые парни. Ах, эта наивная молодость! Конечно же, после двадцати пришлось повзрослеть. Просто потому, что все люди вокруг, с кем я пытался выстраивать отношения, оказывались на поверку какими-то трудными. В итоге пришлось самому стать таким, даже покруче. Но, как бы банально это ни звучало, «с волками жить — по-волчьи выть». Поэтому любовь была благополучно послана нахуй вместе с идеализмом, и потихоньку либидо завладело мной.

Вот так эта эпоха нового цинизма и работает. Любая личность, сколь бы чистой, цельной, принципиальной и убежденной она ни была, все равно волею судеб оказывается лицом к лицу с правдой сегодняшнего дня. И вынуждена так или иначе приспосабливаться к этим реалиям, какими бы суровыми и бездуховными они ни были. Эти жернова все равно вытачивают из тебя нужного солдата этой половой борьбы, оставляя неизгладимый след, в то время как последние романтики умирают.

Вот так я и пришел к тому, что во всем цивилизованном мире сейчас и в моей стране в частности происходит глубочайший кризис отношений между мужчиной и женщиной. Как же хуево, что я оказался тем самым человеком, которому нужно было все это понять. Как ни странно, все эти умозаключения лишь только усиливают потенцию.

Пока все эти мысли мелькают у меня в голове, свеженький механический монстр из ближайшего автопарка, созданный по последнему слову европейского стандарта, подкатывает к остановке, блестя отскобленными окнами и тихо шурша шинами.

Я, шатаясь, ныряю внутрь и нахожу местечко где-то в хвосте. Центральная автобусная остановка, спасая основной денежный ресурс многих неудачливых неромантиков, остается далеко позади, а меня засасывает будущее. В наушниках начинает играть свеженькая песня Sirotkin:

«В этих городах

Мы могли бы стать

Выше домов.

Выходи, идем

Дышать огнем,

Все вокруг горит.

Эти города

Могут нам отдать

Все, что возьмем.

Выбери наряд,

Пробуй все подряд.

Бьется внутри

Белым птенцом

Сила твоя в нем».

По закону жанра я вновь оказываюсь наедине с собой, и меня начинают одолевать мысли, как самый опасный и неизлечимый вирус. Я в который раз размышляю о том, кто я в этой жизни, почему я нахожусь сейчас именно здесь, наполненный градусом и в то же время опустошенный. Я лечу навстречу неизвестности, так и не найдя способ рассеять эту энтропию, изничтожить эту неизвестность, собрать этот пазл под названием «собственная жизнь».

Я так долго пытался разобраться в своей жизни, но в итоге так ни черта и не разобрался. Единственное, что я уяснил, — жить становится не интересно, когда знаешь ответ практически на любой важный вопрос.

Я пытаюсь порадоваться тому, что сейчас я не безработный, что есть люди, которым я не безразличен, что в моей жизни есть смысл, что бы там не говорил Шнуров в интервью Дудю. А алкоголь — это всего лишь способ преобразить свою жизнь, сделать ее чуть менее мерзкой.

Эта девчонка наверняка ведь поехала трахаться, только с кем-то другим. Все ведь хотят трахаться. Только вот сегодня я уже не впервой буду иметь сношения со своим мозгом.

Нажимаю большим пальцем кнопку питания китайского айфона, чтобы заглянуть в инфосферу, и вижу непрочитанное сообщение в мессенджере. Пишет Катя: «Привет, как твои дела? Вчера вспоминала о тебе, давненько не виделись. Не хочешь встретиться на днях?». Мой палец замирает над клавиатурой телефона, пытаясь найти несуществующие буквы, которые позволят составить то самое предложение, которое я так хочу ей сказать, но которого сам еще не сформулировал. Мне безумно хочется сказать ей, что, конечно же, я очень хочу встретиться с ней и отдал бы все свое оставшееся время, лишь бы хотя бы годик прожить с ней счастливой жизнью: просыпаться в обнимку по выходным, заниматься утренним вялым сексом с жесточайшей эрекцией, готовить сырники со сгущенкой, покупать иногда букеты тюльпанов и просить оборачивать их обычной крафтовой бумагой, чтобы потом дарить ей. Жить только ради того, чтобы делать ее счастливой, чтобы во всем этом был хоть какой-то смысл. Таково мое абсолютно эгоистичное желание быть счастливым, обрести смысл существования ради чего-то, а точнее кого-то. Но мне так и не удается нащупать эпителием те самые буквы несуществующего алфавита.

Вместо этого я обнаруживаю в контактах кучу телефонов девчонок, у которых успешно настрелял номера, но так и набрал их, чтобы сказать «алло».

Интересно, что когда у тебя затишье на любовном фронте, то есть вообще засуха, никого нет — никто и не пишет. А как только появился хоть кто-то, кто издали приглянулся, и ты задумался на счет отношений, то все, сразу же изо всех щелей начинают стучаться какие-то бывшие бывших, о тебе вспоминают какие-то знакомые. Вселенная как бы пытается напомнить: «Эй, слышь, я как бы пошутила, ты мой засранец, я просто играла недотрогу!»

Гребаная вселенная… Все, что сегодня остается таким как я в свободное от ебашилова время, — это валяться дома, слушать грустные песни про несуществующую любовь и снимать галочку Вконтакте с «безопасного поиска» в видео.

Через несколько остановок напротив меня оказываются два высокодуховных вдрызг набуханных индивида, обсуждающих, очевидно, девушку одного из них. Я прислушиваюсь к их диалогу:

— Бля, да она вообще охеревшая. Прикинь, сидит дома, деньги ни за что не платит, кредит за его счет. Попросила брата в магистратуру в Испанию, чтоб он там получил образование, все дела…

Второй очевидно полностью солидарен, потому что лишь подбуркивает в такт словам собутыльника. Первый продолжает:

— Ну и вот. А еще помню, они выбрали ЗАГС в Новогиреево, жопе мира. Пиздец, праздновали там, помню, все нахерачились в хлам. Ну и там пошло-поехало. Он, помню, говорил мне золотые слова: жену надо ставить раком, чтобы она знала, какая она скотина…

После крайних слов этого невнятного запойного монолога я выключаюсь из потока этой грязной информации и, встряхнувшись, поднимаюсь со своего места и выхожу на своей остановке где-то на юго-западе Москвы. Сука, ебаные мужланы!

Одинокий автобус заботливо довез меня одного до московской окраины, и я, радуясь тому, что коротаю дни своей пусть не столь ценной, но жизни, оказываюсь недалеко от своего дома. Перебегаю через пустую ярко освещенную фонарями автотрассу, дохожу до дома и сворачиваю за угол, на улицу, которая должна через несколько сотен метров привести меня в мою берлогу. При этом прекрасно понятно, что насколько бы холостяцкой она ни была, это не означает обилие раздетых девичьих тел в постели.

Одиночество, пожалуй, сравнимо только с осенним ливнем. Оно, сука, ледяное и вездесущее, может обдавать тебя холодом довольно продолжительное время. И хотя общеизвестно, что он рано или поздно закончится, невыносимым остается сам факт, что уж если ты попал под него, то будь уверен — промокнешь до нитки.

Мой размеренный и все-таки еще не до конца трезвый шаг подстегивается впаянными в русскую начинку страхами перед чем-то неизвестным, перед одинокой темной улицей, закутанной во мрак распиздяйством местных муниципальных структур, что хотят сэкономить на электричестве. Хотя, конечно, стоит все-таки отдать должное в первую очередь лобным долям моего поехавшего чердака, которые, желая по известным причинам достроить картину мира, с определенного возраста начали перманентно работать, гиперактивно замыкать нейронные связи и впитывать любую полезную информацию.

Отделение Сбербанка возле моего дома соблазняет меня обналичить часть моих накоплений, и я поддаюсь. По удивительному стечению обстоятельств все три банкомата в помещении заняты, очевидно, сплоченная диаспора московских разношерстных алкашей вышла на выгул, и всем срочно понадобился кэш. Я, зависнув в этот момент в своих размышлениях о высоком, покорно дожидаюсь своей очереди. Выполняю ряд автоматических линейных движений, и несколько новеньких хрустящих доказательств человеческой корысти падают мне в карман.

На выходе из отделения караулит бродяга и достает каждого выходящего вопросом «Слушай, подскажи, по-братски…». Но никто не находит нужным слушать следующую часть просьбы, поэтому и я отвергаю его, будучи отвергнутым сегодня сам. Тем самым восстанавливаю баланс: если бы все сложилось, тогда меня бы здесь не было. Действую реакционно — чистая кармическая обратка.

Остается дело за малым: всего лишь считаные минуты, умеренная нагрузка на две сотни мышц тела, в основном мышцы ног, бедер и ягодиц, летящий мимо урны бычок, сопровождаемый ругательством, синонимичным «гулящей даме», и профессионально отработанные механические действия со связкой ключей. И вот я сбрасываю с себя весь эмоциональный заряд и несколько частей своего сложносоставного аутфита, продуманно вливаю в себя два стакана воды и падаю на никогда не отказывавшую мне часть моего домашнего убранства. Я покрепче обнимаю подушку, сворачиваюсь калачиком и улыбаюсь сквозь покидающее меня сознание. И я хотел вот это променять на часы активных ночных физических тренировок?!

Отгоняя от себя мысли о завтрашнем раннем подъеме на работу, я вспоминаю, как однажды мы с одним моим знакомым стояли на выходе из клуба. Он изрек на тот момент сакраментальнейшую фразу: «Братан, все хуйня, главное ебашить!». Теряя рассудок, я мысленно посылаю нахуй все невзгоды и неразберихи прошедшего дня и пропадаю в бесконечности.

2. Офис

Тот, кто не умеет владеть собой,

осужден скоро подпасть под власть других.

Г. Лебон

Звонки будильника сквозь сон кажутся зловещим надругательством над святыней человеческого естества. Я протягиваю руки к телефону и быстро его отключаю. Затем следуют еще несколько звонков, через каждые десять минут — благо я знаю особенности своего организма. Через несколько повторных пиликаний чувство паскудства жизни понемногу улетучивается, и на пятый звонок я откидываю одеяло и сажусь, растирая руками заспанное лицо.

Утренний бодун имеет обыкновение быть очень несвоевременным. Сколько бы я ни тренировал устойчивость своей печени к масштабам потребленного алкоголя, я по-прежнему беспощадно проигрывал эти баталии. Там даже не было баталий как таковых, меня разбивали в одну калитку. Естественная плата за побег от реальности накануне.

После начинается классическая прелюдия к рабочему дню: необходимо полноценно умыться в раковине и почистить зубы, пока закипает чайник, закинуть в себя оставшиеся позавчерашние суши и пойти посетить заседание совета директоров. После, конечно же, принять душ и одеться в офисный дресс-код (все то, что не запрещено текущей корпоративной моралью). После получаса всех этих беспонтовых однотипных действий по приведению себя в порядок я выдвигаюсь из дома.

Последний будний день недели встречает, к счастью и на зло, по-особенному ярким теплым ослепительным солнцем, застав меня между этих современных районов с их не прогибаемыми многоэтажками и раскиданными по всей площади металлическими гаражами. Я иду, погруженный в свои мысли.

Воздух поздней весны перенасыщен пыльцой цветущих деревьев, и я, как истинный представитель современного поколения молодых москвичей, ярко реагирую на это, вовсю чихая и кашляя. Моя аллергия вызвана тем, что деревья, копившие свою страсть всю долгую зиму, вдруг так ярко извергают ее в мае. Деревья в течение дня натурально обильно кончают в воздух, а мы, аллергики, вынуждены остро реагировать, пораженные их семенем. После нескольких таких недель чувствуешь себя биологической проституткой, которой воспользовалась природа. Просто взяла погонять, поставить опыты.

Я быстренько, за полчаса, долетаю до центра. Сегодня офис, затерянный на последних этажах обшарпанной сталинки в центре, традиционно встречает меня дребезжанием системных блоков, тихим постукиванием чьих-то пальцев по клавиатуре и нескончаемым говором колл-центра, где покупателям перманентно навязывают свой товар или же пытаются удержать уже совершенную продажу в целости и сохранности.

Куча людей шастает из стороны в сторону в попытках оправдать свое пребывание здесь, преследуя какие-то банальные цели в виде распечатки документов, создания напитка из зерен в кофемашине или же удовлетворения своих первичных потребностей.

Наш офис находится в пределах третьего транспортного кольца в здании, которое в советское время принадлежало, очевидно, какому-то печатному СМИ, но теперь под гнетом современной капиталистической парадигмы неизбежно пошло по рукам мелких компаний типа полиграфий, редакций, арт-студий, салонов и прочих частных заведений, которым необходимо было где-то располагаться. Поэтому владельцу этого здания пришлось сторговываться с этими мелкими коммерсами, дабы смочь каким-то образом и дальше владеть, пользоваться и распоряжаться своим имуществом.

Для того, чтобы попасть в здание, мне требуется на первом этаже, в холле предъявить свой пропуск охраннику. Обычно это какой-то жирный или сухопарый, в зависимости от дня недели, старикан, который всегда пристально и недоверчиво проверяет его и говорит крайне бездушным и сиплым голосом: «Проходите». Далее мне предстоит преодолеть несколько метров до створок старого совкового неубиваемого лифта и подняться на один из верхних этажей, где требуется преодолеть еще пару сотен метров до двери нашего офиса.

Он занимает целый этаж этого здания — почти тысячу квадратных метров — и разделен на несколько зон, которые в свою очередь подразделяются на большие опен-спейсы для сейлзов, переговорные, комнатки для бухгалтерии, директоров подразделений и высшего руководства. Также здесь много других помещений, предназначенных под всякие нужды.

Я являюсь директором по маркетингу, и по западным меркам меня можно вполне отнести к субкультуре яппи — этаких юных, успешных, любящих светскость городских бизнесеров. Вот только знакомство с трудами Канта, Гумилёва, Лоренца, Маклюэна, Лебона, Макиавелли и других великих умов мира сего существенно подрезали мне крылья, напрочь лишили юности, светскость рассосалась, а город перестал быть чем-то волшебным.

Сижу я в одной большой комнате в несколько десятков квадратных метров. В этом профессиональном закоулке офиса располагаются все вышестоящие манагеры фирмы. Со мной рядом ютятся зам генерального директора, финансовый директор и еще несколько замов, отвечающих за разные направления, — в зависимости от масштабов кто-то за одно, кто-то за несколько сразу. Нашу туркомпанию по всем имеющимся критериям можно отнести к организациям среднего калибра: мы занимаемся продажей туров в разные страны. Компания была создана в девяностые одним предпринимателем, который после девяносто первого, пробатрачив на военной службе еще пару лет, решил для себя, что в вооруженных силах ждать ничего особо не приходится. Поэтому он подал в отставку и, сохранив в своем нутре запас молодецкой прыти, перевез свою семью в Москву, где начал заниматься разного рода коммерцией. Была и перепродажа сырья, и строительство, и продажа продукции, и производство. Но однажды после посещения южного побережья было в результате решено перепрофилировать фирму в туристическую и заняться продажей туров. В девяностые это была зарубежка: Турция, Египет, страны ближней Азии, Европа и так далее. Однако к нулевым, особенно после кризиса девяносто восьмого, когда компания прогорела из-за слишком серьезных обязательств с зарубежными странами, было принято решение заняться исключительно внутренним туризмом с небольшими вкраплениями стран СНГ. Таким образом, основные капиталы фирмы с тех пор начали инвестироваться в эти объекты. К сегодняшнему дню у фирмы сложилась определенная репутация на рынке, и сформировалась существенная аудитория лояльных клиентов, так называемых постоянников, кто из года в год приносит нам свои деньги.

С тех пор принципиальных изменений в формате работы, миссии или парадигме существования компании не произошло. Все шло по накатанной, менялись исключительно кадры и технологии работы. Приходили новые люди, компьютеры, системное ПО, автоматизировались какие-то участки работы, внедрялись какие-то технологические решения, позволяющие экономить и упрощать рабочие моменты, но принципиальных нововведений, призванных сделать рывок на рынке, не было. Никому это не было нужно, никто к этому не стремился, да никто этого и не понимал. Хотя, конечно, в первую очередь этого никто не понимал на уровне государства и не давал возможности как-то развиваться, планировать и думать категориями успеха. Но даже если отбросить первопричины, на фирмах, подобной этой, как и на девяносто девяти процентах российских предприятий, никто никогда и не стремился к новациям и совершенствованиям. Все, к какой бы сфере ни относились, — к нефтегазовой промышленности, туристической отрасли, сельскому хозяйству или продаже бытовой техники, — занимались исключительно обслуживанием и обработкой существующих мощностей. Все всегда пользовались своей дойной коровой, и никто никогда не пытался придумать велосипед, хотя порой он пиздец как был нужен.

Стоит сказать, что туристическая отрасль за последние несколько десятков лет претерпела массу изменений. Двадцатый век стал веком массовых открытий, в том числе туристических. Куча людей изо всех передовых стран, преследуемые корыстным желанием своей личной и в том числе национальной экспансии, с середины и до конца этого века посетили множество разных точек на земном шаре и стали последователями того самого мультикультурализма, который зародился еще в прошлые столетия, в эпоху империй, колониальных завоеваний, порабощений и эксплуатации одних народов другими.

И вот случилось так, что к концу двадцатого века пришла эпоха интернета, и начался расцвет этой системы коммуникации. Именно поэтому в девяностых и нулевых случился бум и пик расцвета туриндустрии в принципе: наконец-то более-менее массовый турист получил возможность путешествовать далеко за пределы своей родины и выбираться, порой на ПМЖ, в самые заброшенные и дальние уголки планеты Земля.

Если же говорить про туристическую отрасль внутри нашей страны, то она тоже имела ряд особенностей. Основополагающим фактором был и оставался следующий: подавляющая часть населения всегда была и оставалась, в силу определенных исторических закономерностей, достаточно простой, ведомой и доверчивой, а потому и небогатой, что в свою очередь предопределяло фактор номер два. Как минимум процентов шестьдесят наших граждан никогда не выезжали за рубеж и не были знакомы с иными культурами. Из этого ковался основной профиль нашего туристического рынка. Все те же шестьдесят процентов граждан, кто был невыездным или не мог себе позволить организованный отдых, предпочитали ездить на черноморское побережье или же в ближайшие страны, куда не нужен был шенген. А подавляющее большинство либо выезжали дикарями в те же края или на ближайшее к своему населенному пункту водохранилище, либо вовсе оставались дома.

Таковы были факты.

Я захожу в кабинет, здороваюсь со всеми, потому что пришел как всегда позже всех, и усаживаюсь за свой рабочий стол. Включаю комп, монитор, делаю вид, что раскладываю какие-то папочки у себя на столе, — одним словом, готовлю рабочее место для декларируемых корпоративным духом важнейших свершений на пути к мировому господству.

Все вокруг обыкновенно по-утреннему заняты всякой банальщиной. Кто вяло проверяет почту, кто готовит отчет руководству, некоторые доделывают свои вчерашние лямурные дела или же (что более вероятно) выстраивают планы на выходные. Мы общаемся, перекидываемся новостями. С виду всех нас (как и почти любую команду наемного менеджерья во всех структурах) можно считать отделом по безуспешной борьбе с распиздяйством, который я, полагаю, с легкостью возглавил бы. Но, к счастью, наш CEO ненавидит оболтусов, тунеядцев и людей, которым все равно, и требует от каждого представителя коллектива результата, обязывая регулярно доказывать, что он на своем месте. Поэтому если в крупных исконно российских организациях я еще знаю людей, сидящих там на тепленьком местечке или под протекцией и даже не пытающихся придумывать велосипед, то в нашем случае нам необходимо было штамповать эти двухколесные похлеще лидера этого рынка — компании Trek. Все потому, что сегодня обычно профессионал, у которого хватает компетенций продать себя на рынке труда директором (по чему-либо) в любую уважающую себя организацию, памятуя об активно меняющемся мире конца десятых годов, цифровизации экономики и прочих заголовках статей в соцсетях по тэгам «как быть успешным» или «как стать миллиардером», просто обязан выдавливать из себя добавленную стоимость. Иначе добавленную стоимость выдавливают из тебя, и ты обнаруживаешь свою жизнь серой и скучной, сидя в фартучке «Ашана» за кассой за двадцаточку в месяц. Хотя, кажется, сегодня каждому должно быть понятно, что глубина вашей задницы измеряется силой вашего собственного желания там оставаться.

Доработав свое выступление на сегодняшнем плановом собрании у шефа, я провожу анализ текущего положения дел.

Через мгновение в кабинет заходит секретарша Соня и голоском божьего одуванчика сообщает, что нас всех вызывают к директору на отчет по предварительным итогам сезона.

В кабинете у гендира атмосфера исполнительности сквозит изо всех щелей. Все заходят туда, пытаясь казаться свободными людьми, полноправными гражданами нашей страны и безупречными агентами свободной экономической зоны, нанятыми по трудовому договору, дабы проявить и реализовать себя в интересах компании. Но при этом все знают, что не застрахованы от нетолерантности Вячеслава Викторовича к тупости, лености и разгильдяйству, которая всем нам, безусловно, присуща. И если вдруг результаты наших отчетов не совпадут с нашими показаниями о них, либо с мнением гендира о нужных показателях, то этот ответственный человек будет как минимум дискредитирован, а то и вовсе послан нахуй и уволен тут же в этом кабинете при всех с указанием написать заявление по собственному желанию со всеми вытекающими. Такие случаи уже бывали, поэтому все готовы на двести процентов.

Вячеслав Викторович Погорелов — генеральный директор и владелец компании, по статусу серьезный обстоятельный мужчина за пятьдесят. Требовательный, волевой, принципиальный, мудрый, не терпящий оправданий лидер. Никогда не был карьеристом в узком понимании слова, всю жизнь строит свой бизнес и занимается его развитием. Всегда ходит в строгих костюмах, туфлях и с небольшим кейсом. Всегда начисто выбрит, ухожен и следит за своей спортивной формой, бегает по десяточке в день. Инициалы его имени стали заочной кличкой, к которой его отношение до сих пор не выяснено. Однако данную аббревиатуру активно используют все сотрудники при любом комичном случае, проводя параллели с президентом или с валовым внутренним продуктом, лицом выработки которого Вячеслав Викторович к сегодняшнему дню сделался.

Есть даже история, которой один бывший партнер шефа, будучи подшофе, год назад поделился со мной на одной из туристических выставок, которые сегодня по большей части стали собраниями неанонимных алкоголиков для активации процесса бестолкового пиздежа. В начале нулевых, когда этот бизнес только начинался и было много рэкета, крышевания и прочей понятийной блататы, в офис к шефу нагрянули в свойской манере прямо посреди дня рэкетиры-дилетанты. Наставив обрез прямо ему в лицо, без должной любезности они попросили отворить сейф и передать им во владение все его содержимое, хранившееся в буржуйской валюте. Но поскольку Вячеслав Викторович был капитаном запаса, и в сейфе у него всегда находился травмат, то он без проблем, путем ловких телодвижений сломал одному нос, а второму прострелил колено. Когда милиция забрала нападавших, чтобы подарить им несколько лет санаторно-курортного отдыха, наш генеральный успел еще поздравить коллег-дам с восьмым марта и уволить недобросовестного бухгалтера, который ежемесячно подпизживал с расчетного счета фирмы кругленькие суммы, очевидно, в качестве неофициальной, но заслуженной премии. Таким образом, Вячеслав Викторович исполнил все свои профессиональные и личные обязанности: отправил людей на курорт, проявил себя как истинный джентльмен и моментально слез с оказавшейся дохлой лошади. Люди, закрепляющие свой авторитет подобным образом, безусловно подкупают, посему моей единственной стратегией общения с ним была предельная искренность, профессионализм и уважение.

Я уже представляю, как сейчас кто-то будет вербально изничтожен, если начнет мямлить (а такое случалось с новичками в этом кабинете), не сможет четко выдавать желаемые для владельца показатели за действительные и уверенно маневрировать между физическими пределами российского рынка туриндустрии, стихийностью внешних факторов экономики и твердолобым крохоборством государственных регуляторов, которые с момента зарождения Руси и по сей день почему-то воспринимают бизнес не как фундамент экономики, а как дойную корову. С нее как минимум собирают молоко, а как максимум пускают на мясо или вообще забирают в свое стадо.

— Итак, уважаемые, сейчас у нас догорает июль, и уже видны предварительные результаты этого сезона. От каждого из вас я жду сейчас краткий отчет по результатам деятельности, а также предварительный план-стратегию на следующий год. В случае необходимости попрошу каждого предоставить цифры.

Первой берет слово наш зам генерального директора, Ирина. Она очень наглая и очень умная девушка под тридцать, умеющая, когда надо показательно пожалеть, а когда надо побыть и стервозной сукой. Она непревзойденна во всем, что касается ведения договорной кампании, и умеет взаимодействовать с контрагентами на таком уровне, что я никогда бы не сел с ней за стол, не имея заранее пару тузов в рукаве. В общем-то, именно поэтому у нее, по слухам, самые высокие проценты. Она буквально выросла в этой компании: до этого работала на низших должностях в самых разных секторах экономики, и, в общем-то, неудивительно, что, не имея личной жизни, но имея довольно закономерное, хоть и близорукое современное желание состояться, она доросла фактически до правой руки нашего босса. А еще она недолюбливает меня за то, что я всегда выкручиваюсь из всяких нестандартных ситуаций со знаком плюс и при этом показываю стабильный результат в работе, потому как плотно закрепил за собой все ключевые контакты по агентской базе.

Ирина достает из своей рабочей записной книжки какие-то бумаги, и далее нам сообщается информация об изменениях количества прямых клиентов, о росте агентской базы и количества объектов размещения, о результатах работы с новыми направлениями и так далее. В целом кратко подводятся предварительные итоги года.

Дальше шеф просит нашего финансового директора Макса осветить статистику. Макс, как обычно выделяющийся из всей нашей своры своей непревзойденной брутальностью и строгостью внешнего вида, чистеньким лощеным костюмчиком с пестрым галстуком и блестящими черными туфлями какой-то популярной итальянской марки, поворачивается ко всем. Меня всегда поражало его умение быть ходячим справочником всей статистической информации, и не только нашей компании. Этот человек всегда врубал в себе робота, когда речь заходила о цифрах. Сколько я его помню в этой компании (а работать мы с ним начали примерно в одно время), он мог без всякой предварительной подготовки, без всяких листочков, квартальных отчетов и прочих подручных документов, отчеканить от и до, как конвейер, всю статистику. Вот и сейчас звучат многие термины и количественные показатели, от ебитды до коэффициента оборачиваемости, большинство из которых многие сидящие здесь и не помнят со времен сессионной зубрежки учебников по экономике.

В заключении Макс произносит:

— Подытоживая ситуацию в целом, хочу сообщить, что предварительный рост компании составит приблизительно тридцать-тридцать пять процентов в обороте и около двадцати процентов в прибыли.

После этих весьма скучных терминов Погорелов дает слово мне. Я, как это за мной водится, произношу яркую помпезную речь про то, какие мы все молодцы, и что, учитывая статистику, идем в правильном направлении. Лью еще немного воды, добавляю, что в действительности это, конечно же, не повод расслабляться, потому что впереди еще долгий путь на Олимп индустрии отдыха. Делаю несколько своих заранее сформулированных замечаний на тему начала глобальных изменений рынка в целом и туристического в частности. Говорю о необходимости диджитализации и автоматизации абсолютно всех бизнес-процессов, привожу несколько своих доводов на счет того, каким образом мы собираемся измениться, каких отделов это коснется, как я планирую претворить эти изменения в жизнь и, самое главное, как, по моему мнению, это усилит нашу организацию и увеличит наши шансы на успех. После, не желая затягивать свой монолог, я резюмирую: количество покупателей увеличилось, критических проблем в этом сезоне не было, но все, конечно же, не безоблачно, и есть над чем работать.

Вячеслав Викторович уже собирается удовлетворенно кивнуть и предоставить слово следующему, но Ирина перехватывает мяч и обращается ко мне:

— Честно говоря, я изучила к нашему собранию ситуацию с продажами от агентов, и у меня есть несколько вопросов к тебе. — При этих словах часть стола внимательно прислушивается, каким именно образом Ирина подловит меня в моей некомпетентности. — Почему объем продаж от компании Coral по сравнению с прошлым годом упал в два раза? Почему нам до сих не удалось привлечь к реализации TUI? Это крупнейший реализатор на рынке, а у нас есть много эксклюзивных предложений, которые бы продались существенно лучше к сегодняшнему дню, если бы они подключились. И еще, я заметила определенный спад по Крыму по ряду популярных объектов, по которым в прошлом году спрос был существенно лучше. Насколько ты в курсе этого и как мы будем исправлять ситуацию?

Ирина в своем амплуа, как обычно выуживает какие-то естественные недочеты в моей зоне ответственности и пытается слегка подгадить мне репутацию. Иначе это сложно охарактеризовать: я с таким же успехом мог бы предъявить практически каждому за этим столом факты, которые говорили бы против них. Но я этого не делаю, потому что помню выражение Гёте о том, что жизнь слишком коротка, а путь до совершенства вечен. При этом я знаю, что не пинаю хуи на рабочем месте, регулярно отслеживаю картину продаж и владею ситуацией. Поэтому, дабы быстро и бескровно подавить это восстание, я спокойно реагирую:

— Да, все так. Coral упал в два раза, зато Pegas в два раза вырос. Какая нам разница каким туркам продавать? По TUI я работаю, мы с ними начали общаться только в мае, в июне мне только дали ответ и контактное лицо. Я с ним общался долго и муторно по почте, затем удалось договориться о встрече, мы обсуждали предложение, они заинтересовались многим, не только нашими эксклюзивами, и в данный момент мы ждем от них договор, потому что они работают по своему. Эта крупная и неповоротливая структура, я считаю, что то, чего нам удалось добиться, уже можно считать успехом. Два месяца — практически экспресс-результат. А про крымское направление я в курсе. И у меня уже есть план действий, просто он не может проявить себя моментально, особенно когда продажи уже завершены на девяносто процентов. Конечно, нужно требовать невозможного, чтобы получить максимум, но мы работаем на крайне конкурентном рынке, и технология нашей работы не может прыгнуть выше головы, особенно когда меняются кадры, конкуренты демпингуют в ноль, а наша основная задача — это заработать, а не пускаться в безрезультатную грызню.

Ирина отводит взгляд, в который раз безуспешно посягнув на мою стрит кридабилити. Но я знаю, что это не закончится никогда.

— Хорошо. Сообщи мне, пожалуйста, когда с TUI будет заключен договор.

Я киваю и спокойно предоставляю слово нашему генеральному.

Дальше продолжают замдиректора по направлениям. Худенький и кроткий Женя по Абхазии и Кавказу начинает уходить в детали, сообщает причины тех или иных приобретений и потерь, его сменяет тучный и размашистый Ваня по Подмосковью и регионам, дальше выступает Слава по Краснодарскому краю и прочие.

Я сижу, вертя в ладонях смартфон, и раздумываю над тем, чем бы заняться сегодня до конца рабочего времени.

Ближе к вечеру моя накопившаяся усталость понемногу сменяется желанием ощутить праздник и отдохнуть. Я открываю контакты и по порядку начинаю набирать цифры людей, с которыми волею судеб был сведен в течение жизни.

Буквально через пятнадцать минут у меня уже забита встреча со старым товарищем Владом на восемь вечера в бельгийской пивной «0,33» на Красных воротах. Идти неспешным шагом минут двадцать. Где-то в половину восьмого я, протупив остаток рабочего дня за программой финансового учета и закончив изучать статистику годовой выработки, сматываю удочки и выхожу на центральную улицу пропахшей пылью Москвы.

Асфальт шелестит под ногами, пешеходы торопятся успеть на свои довольно недальновидные встречи. Вскоре я подхожу к заведению, достаю из кармана Marlboro Gold и закуриваю. Сухой табак мягко тлеет в сигаретной бумаге. Я пристально слежу за химическим процессом горения. В метре от меня встает человек в легкой белой рубашке выше меня ростом и тоже закуривает. Его черты почему-то напоминают мне рожденного священнослужителем интеллигентного философа, каким-то чудом очутившегося здесь и сейчас в этих трущобах современной тусовочной Москвы. Но тем не менее это так, и в незнакомце я узнаю Артёма, томно курящего свои папиросы и отрастившего козлиную бородку.

Я слегка офигеваю и отвожу руку с сигаретой в сторону.

— Тёма, а мне всегда казалось, что Москва слишком большая для таких вот встреч!

Он изящно выпускает дым и начинает изучать меня. После этого произносит в своей привычной манере спокойным, монотонным, интеллигентным голосом:

— О привет. Какими судьбами?

— С ума сойти! Ты как здесь вообще очутился?! Я думал, что только я околачиваюсь среди этих баров и ночных тусовок. Тебя-то уж здесь точно не рассчитывал увидеть. Или все-таки это значит, что со мной еще не все кончено?

— Это как посмотреть, я здесь жду своего знакомого, который недалеко должен скоро освободиться. — Тут он принимает деловитый вид и размышляет на тему чего-то: — Кстати, не хочешь сейчас погнать ко мне в родительский дом под Москвой?

— Я? Не знаю, вообще я сейчас жду товарища, мы планировали посидеть, выпить. А что там?

— Да там все круто, у нас сельское хозяйство, буренки, недавно храм построили, вид с крыши тебе понравится.

— Типа дачка?

Тёма внимательно обдумывает мои слова.

— Ну да, можно сказать и так, натуральное хозяйство. Я там сейчас живу со своей семьей. Сейчас едем туда. Бери своих и погнали.

Через некоторое время к нам подходит Влад и закуривает. Мы обмениваемся предложениями на эту ночь, и перспектива тухнуть в затхлых столичных заведениях меркнет. Решение принимается моментально.

Мы быстренько осваиваем пару бокалов пива, заказываем такси и наскоряк долетаем до ближайшего Подмосковья. Я сижу на заднем сиденье и неспешно покуриваю электронную сигарету, ощущая, как в крови по-доброму распространяется алкоголь.

Артём сын местного священника, что, однако, не мешает ему курить дурь. Он, как и я, закончил то же высшее учебное заведение, но в отличие от меня не продолжает ежедневно посещать занятия по трудовому договору за оговоренную кругленькую сумму в душном помещении коммерческой организации.

Мы выползаем из такси. Кругом тишь да гладь дачи, современной урбанистической деревни. Их приобретает поколение, воспитанное в деревне бабушками, считающими, что собственный дом у черта на куличках — это круто и кому-то еще нужно. Хотя по факту, куча частной собственности прозябает и не приносит никакого выхлопа. Но это лишь мой профессионально практичный взгляд на вещи.

Мы вчетвером вываливаемся из туго набитого такси, с горем пополам расплачиваемся, и таксист уезжает обратно. Артём, гордо выпрямившись, приглашает нас пройти в дом:

— Ребят, пойдемте внутрь, я покажу вам крышу нашего храма.

Мы поднимаемся на несколько пролетов, на последнем этаже заходим в какие-то застенки и поднимаемся по винтовой лестнице. Она заканчивается небольшой металлической лесенкой, которая выводит в отверстие в здании. Я пролезаю, наконец, в него и оказываюсь на самой крыше. По сути, на небольшом ее участке, который предваряет купол храма. Отсюда очень хорошо видна вся территория земельного участка, а также открывается вид на близлежащие деревни и поселки.

Не пойми откуда у нас в руках оказывается по бланту плотно скрученного снадобья, и мы, уже развалившись полулежа, общаемся на животрепещущие темы. Знаю, их тут и там поднимают все представители нашей нации, будь то заевшаяся богема или же малоспонсируемое хипстерье, снобистски пытающееся казаться круче, чем они есть на самом деле.

Я делаю несколько плотных затяжек, и через пару мгновений выдуваемый мной запах жженой резины уже полностью порабощает мое сознание — я смеюсь и рыдаю одновременно. Тут мне прилетает вопрос:

— Ну так что, рассказывай, как у тебя вообще дела? Что у тебя происходит в жизни?

Я выпускаю колечки и бросаю взгляд на тлеющий уголек на конце самокрутки. Каннабис сатива, конечно, решает все проблемы, даже самые неразрешимые, но все-таки мне есть еще чем поделиться.

— Знаешь, в общем-то, наверное, мне было бы и грех жаловаться, я, к сожалению, не так давно, но все же осознал насколько я счастливый человек во всех планах, — предельно четко, несмотря на расширенное сознание, говорю я. — Но взамен этой открывшейся тайны на меня вдруг вылилось столько разных безответных вопросов и неразрешимых проблем, что я даже порядком охуел от этого всего.

— О чем ты говоришь? Какие, например? — очень внимательно уточняет Артем.

Мы лежим все под куполом, я, Влад, Тёма и его какой-то товарищ, кажется, хирург по профессии, чье имя я не успел запомнить, и аккуратно выдыхаем эти порицаемые обществом облака в небо.

— Ну, вот, например, о том, как сильно я переживаю за своих родителей, особенно за маму, которая не в силах побороть свои нервяки и ежедневно понемногу сама себя загоняет. Или другая ситуация. Мой бескрайний цинизм довел меня до того, что я вдруг понял, что любви не существует. То есть, не то чтобы ее не было в моей жизни или в моем сознании, а ее просто нет в природе, понимаешь? Это некая романтизированная субстанция, выдуманная человеком, просто чтобы оправдать свою ущербность, а вместе с этим и свои гнилые поступки, которые он совершает во имя кого-то или чего-то. И это повергло меня в глубочайшую депрессию, понимаешь? То есть у меня натурально появились седые волосы на висках! Я просто охуел! И все эти гигабайты литературы, которые свалились на мою голову тоннами воспринятой информации, просто убили во мне веру во все. Я вдруг понял, как много вокруг всего, до чего мы, жалкие человечишки, просто не можем дойти своими недалекими от природы мозгами и потому продолжаем по молчаливому согласию позволять всем вокруг совершать зло. Типа убивать грудничков в переходах, совращать и подчинять себе молодых беззащитных девушек, чтобы они занимались проституцией и так далее. Я уже не говорю про коррупцию и революции, которым мы просто позволяем случаться. И это потому что все люди полные гандоны и дебилы.

Влад, все это время не сводивший с меня глаз, заметно грустнеет и задумывается.

— Да, понимаю, — говорит Тёма и, поднося самокрутку к пропасти, стряхивает пепел вниз. — Знаешь, а я вообще пришел к выводу, что бессмысленно чего-то ожидать от жизни. Ну, то есть, понимаешь, мы социальное государство, которое до сих пор не стало государством людей ответственных. Мы почему-то по умолчанию считаем, что нам кто-то должен, и по мне так как раз-таки социализм в этом и виноват. Мы рождаемся уже с кислой миной на лице, типа обслужите нас и дайте нам все. А никто никому нихуя не должен от природы, все надо брать самому. В этом-то и заключается основа капитализма. Типа ты в ответе за тех, кого приручил. И под этим словом «приручил» (при этом Тёма жестом одной руки показывает кавычки) имеется ввиду гораздо больше, чем просто приручить какого-то зверя, понимаешь? Поэтому я тут в какой-то степени тебя, безусловно, понимаю.

Влад уже явно не совсем ясно понимающий, как обстоят дела, тем не менее достаточно в тему добавляет:

— Абсолютно верно, еще Фрейд в свое время заявил, что задача сделать человека счастливым не входила в планы мироздания. Ну, вроде как-то так это было сформулировано. Поэтому какой смысл вообще чего-то ждать от жизни, если нужно все брать самому? И я бы сейчас, честно говоря, взял бы кого-нибудь сзади.

Мы все смеемся с этой пошлой шутки и продолжаем смотреть в вечность ночи.

Игры разума, усугубленные обилием тлеющего сырья, переносят нас через несколько мгновений на опушку леса рядом с озером, где мы вдруг сидим еще с какими-то ребятами, открытыми бутылками уже совершенно пошлого Chivas, непонятно откуда взявшейся кониной с чуждым мне названием и даже залежавшейся где-то под кустом «Талки». И как я понимаю все это уже во мне.

Мы сидим в очень уютной компании, где все крайне мило, деликатно и даже снисходительно обходятся друг с другом. Положенные поперек стволы опавших деревьев, пестрое и знойное кострище, распаленное где-то в ледяной глуши, огромный пакет вскрываемых по очереди рыбных консервов и целый букет перемежающихся и смешивающихся во мне веществ дают мне понять, что все не так плохо, как может казаться.

Диалоги ведутся на тему моего (неудавшегося) писательства, Тёминого семейного богословия, очередного неудачного романа Влада, который закончился, даже не начавшись, и еще на ряд тем. В ходе этого словоблудия я четко, но не утешительно уясняю для себя, что писателем (с большой буквы П) мне не стать, ибо сейчас началась эпоха видеоблогеров. Тёме выносится перспективный вердикт, что симбиоза священнослужителя и бизнесмена не было со времен Германа Стерлигова. А Влад проводит интересную для себя параллель, что все, что в его жизни начинается с вскрытия упаковки презервативов Durex (или любой другой марки), заканчивается всегда тем, что он остается в чьих-то глазах гандоном.

Последняя мизансцена сегодняшнего дня — дорога, ведущая к большому дому с куполом, где мы ранее находились. Я, уже совершенно поддатый, иду за остальными в какой-то недостроенный дом, у которого залили только основание для подвала. Едва забрезжили первые лучи рассвета. У хирурга (так я его обозначил в своей нетрезвой системе координат) в руках появляется пустая бутылка из-под Sprite малой емкости, в которой он быстро организовывает отверстие ближе к основанию. Выстраивается очередь, в которой я оказываюсь сразу после Влада. Ждать приходится недолго, все делается быстро: мне протягивают бутыль, я откручиваю крышку и быстро проглатываю содержимое. Жизнь прекрасна.

Чудный субботний восход солнца, словно кладезь наших надежд, обозначает рождение нового дня. Быть может, это всего лишь зарница посреди долгой и непроглядной тьмы. Но все-таки хочется верить, что это только начало…

3. Хтонь

Дело не в пессимизме и не в оптимизме,

а в том, что у девяноста девяти из ста нет ума.

А. П. Чехов

Настоящая власть у тех, кто не сменяется. Те люди, которые определяют жизнь страны, — они не меняются раз в четыре года.

А. Лебедев

Пожалуй, все мы в жизни совершаем массу ошибок в отличие от каких-нибудь других идеальных особей рода человеческого. Только вот мне почему-то этот факт совершенно не помогает в сложившейся ситуации. Причем с одной стороны, ситуация — пиздец, от чего становится даже не по себе, а, с другой стороны, вроде даже как-то прикольно получилось, это ж надо было попасть в такую задницу!

Я стою рядом со своим автомобилем, положив руки на капот. С чего бы мне стоять именно в такой позе? А просто дело происходит на Звенигородском шоссе. Меня догнал, подрезал и остановил наряд гайцов на двух автомобилях, а теперь вот приказал в принудительном порядке выйти и положить руки на то самое место. Двое ментов начинают шерстить мою машину в поисках весомой причины впаять мне вполне реальный срок за сбыт и распространение запрещенных веществ. Именно стоя здесь, у машины, в наручниках, я начинаю понимать, что реальность кроет гораздо жестче наркотиков.

— Руки за спину! — гаркает один из стоящих рядом достопочтенных служителей нашему неоднозначному законодательству и заламывает мне левую руку.

— Ну вы уж как-то определитесь! — выкрикиваю я в попытке съязвить, но тут же жалею об этом. — Ай, бля! Да я ж не сопротивляюсь!

— Еще бы сопротивлялся, сученок! Тогда вообще тебе не жить было бы.

На меня надевают оковы и скручивают руки за спиной, кладя верхней частью туловища на лобовое стекло. Потом меня всего шмонают, но ничего, кроме скомканных носовых платков, в карманах не находят. Я, явно не до конца еще разобравшись в том, что же все-таки происходит, наблюдаю за тем, как идет процесс обыска. Один сидит на пассажирском кресле справа от водителя и роется в бардачке, вываливает все содержимое на пол, затем, не найдя ничего, начинает копаться в подлокотнике, и так до тех пор, пока все содержимое из всех впуклостей салона не оказывается вывернутым вовне. Второй сперва помогает первому, затем идет потрошить багажник. После наступает очередь моего кожаного портфеля. У меня периодически запрашивают пояснения по поводу тех или иных вещей, на что я вполне искренне (а иначе в данных обстоятельствах хуй ответишь) отвечаю и, надо сказать, довольно успешно. В общем-то, кроме электронной сигареты и завалявшегося ластика у меня ничего не находят.

Справедливости ради стоит сказать, что до этого момента я никогда не был настолько близко знаком с представителями правопорядка. Честно говоря, никогда и не стремился быть удостоенным такой чести.

Я лежу на лобовом и только понемногу начинаю одуплять, что со мной происходит. Сука, и как же я, блядь, попал в такую передрягу?! Я поворачиваю голову в сторону трассы и смотрю, как мимо меня пролетают с бешеной скоростью автомобили. Дело происходит где-то недалеко от МКАДа, и поэтому любители быстрой и не очень езды, только учуяв легкий привкус свободы, словно акула кровь, понавдавили гашетки в пол.

Затем я вспоминаю, что буквально вчера был у Тёмы на даче и явно баловался там чем-то порицаемым. Даже не то что баловался, а вполне себе нарушал рамки дозволенного. Черт возьми, хоть бы Тёма на прощание не решил отблагодарить меня и не впихнул мне кусочек куда-нибудь между делом. Я же знаю его великодушие. И почему великодушием всегда называют нечто исключительно во благо? Хотя, впрочем, какая разница, даже если у меня ничего не найдут, мне же все одно могут запросто что-нибудь подкинуть. Наслышан уже.

Бля, как же больно наручники давят, сука! Руки даже начали слегка онемевать.

— Командир, да я чист, за душой из грехов только похоть. Можно вас попросить слегка ослабить железки?

— Ага, ща. Ты что ж, гад, не остановился, когда тебе махнули?

— Да я не видел, на обгоне был. Говорил же уже.

— Ну да, пошли, сейчас все объяснишь.

Наряд заканчивает шмон, и парень в форме, с которым я разговаривал, берет меня одной рукой за наручники, другой за плечо и ведет к ближайшей машине ДПС. Открывает заднюю дверцу и с силой впихивает меня внутрь. С застегнутыми за спиной руками я не сразу группируюсь и больно задеваю головой крышу автомобиля, выругавшись про себя.

Дверца захлопывается, и я оказываюсь в беленьком кожаном салоне новенького мерседеса, выкупленного государством у немецкого автоконцерна и стилизованного под искренние и честные коррупционные аппетиты доблестных сотрудников дорожной патрульной службы.

Дверца напротив открывается, и со мной рядом садится, очевидно, кто-то главный.

— Старший уполномоченный, капитан Соколов. Ну что, нарушаем?

— Я… эээ… да я…

— По всей Москве сейчас проводится спецзадание РЭД на отлов нетрезвых водителей. Вы в курсе, что по нашему законодательству находиться за рулем в нетрезвом состоянии запрещено, и это строго преследуется по закону, вплоть до лишения свободы сроком на пять лет?

— Да я не нарушал, я трезвый. Просто не увидел, что вы мне показывали, я на обгоне был. А после уже произошло вот, что произошло.

— Ну, это мы сейчас проверим.

— Что проверим?

— Поедем на проверку ваших анализов. Пописать в баночку придется. Значит, вы не в курсе. К слову сказать, невыполнение просьбы сотрудника полиции остановить автотранспорт косвенно делает вас умышленно уклоняющимся от проверки, что дает нам право подозревать вас в совершении административных или уголовных преступлений.

— Да я ж вам говорю, как обстояло дело! Я просто не увидел вашего знака!

— Вы употребляли недавно какие-либо наркотические средства?

Я задумываюсь на мгновение, отвожу взгляд в сторону и, стараясь вложить как можно больше уверенности в голос, произношу «нет».

— А вы себя в зеркало видели? — спрашивает меня этот большещекий борец за справедливость.

Я перевожу взгляд с него на отражение в дверном стекле, из которого на меня смотрит какой-то побледневший мертвяк с испариной на лбу. Я понимаю, что мои губы при разговоре все это время немножко дрожали.

— Теперь увидел. Но это нормальная реакция нервной системы, когда на тебя надевают кандалы. У меня ж не каждый день такой праздник!

— Возможно, а еще очень возможно, что это реакция организма на какое-нибудь психотропное средство типа спайсов и им подобных. Так что проследуем с вами сейчас на медицинский осмотр, и там все выяснится.

Он открывает дверцу и выходит. Затем меня тоже заставляют вылезти из автомобиля. Я понимаю, что практически не чувствую ладоней, настолько сильно перетянуты сосуды.

Меня держит одной рукой тот самый блюститель правопорядка, с которым я уже общался. К нам подходит капитан и сообщает:

— Ну что, значит сейчас его в лабораторию на анализы, по результатам сообщишь.

Я понимаю, что как-то уж совсем все грустно получается. Надо что-то делать!

— Капитан, мне кажется, мы с вами не все еще обсудили.

Капитан поворачивается ко мне и вопрошающе смотрит.

— Может быть есть какие-нибудь еще варианты развития событий? — робко задаю вопрос я.

— А какие еще могут быть варианты? Это залет, паренек.

— Ну, не знаю. Всегда ведь есть возможность что-то исправить, — пытаюсь я включить исконно российский механизм решения проблем.

Капитан бросает взгляд на коллегу, затем кивает ему, берет меня под руку и ведет к моему автомобилю. Дойдя до капота, он осторожно озирается по сторонам и говорит:

— Ну, смотри, мне вот очень нравится эта циферка с одним ноликом. — И он указывает своей дубинкой на мои регистрационные номера, туда где черным по белому идет цифра «девять». — Думаю, что это вполне себе разрешит ситуацию.

Я смотрю на него, потом на цифру, потом куда-то вдаль.

— У меня с собой только три штуки, если дадите возможность, могу съездить с карты снять, до семидесяти добить максимум, больше нет.

Большелобый капитан с исключительно славянским лицом мрачно пырится на меня и, наконец, не найдя аргументов, сообщает:

— Хорошо. Мы тебя сейчас освобождаем, возвращаем документы и даем тебе двадцать минут. Если через это время ты не привезешь на это же место деньги, то знай, мы твои номера и личные данные запомнили, найдем, и ох несладко тебе придется. Понял?

— Понял, постараюсь уложиться.

Капитан дает знак своим. С меня снимают наручники, при этом я кряхчу, как подбитая курица, и после активно начинаю разминать руки. В них тут же вкладывают права и паспорт.

— Ну что, время пошло, — бросает капитан и вольной походкой идет к своему эскорту.

Я быстренько прыгаю за руль и срываюсь с места.

Не могу даже сосчитать, какое количество мыслей успевает пронестись в моей голове, пока я прошмыгиваю мимо других постовых, молясь, чтобы они меня не остановили. Какой-то поток сознания. Дальнейшие события разворачиваются быстро и чересчур клипово. Шоссе, съезд, Строгино, попытка натыкать в Яндекс-навигаторе, где тут ближайший ночной банкомат. ГДЕ ЖЕ ОН, БЛЯДЬ, КОГДА ОН ТАК НУЖЕН?!!! Какие-то бестолковые хачи, спящие на помойках бомжи. Я снимаю деньги со сберовского банкомата (эта сука берет комиссию — я вознаграждаю его матерными благодарностями), смотрю на часы — не успеваю, бегу до машины, мчусь что есть мочи до пункта назначения. На подъезде вижу, что меня ждет один оставшийся гаец, облокотившись на багажник своего железного коня.

Я выхожу из автомобиля, медленно иду к нему. Он, оглядываясь по сторонам, открывает багажник и знаком указывает мне, что делать со средствами. Я бросаю котлету купюр туда и быстро рву когти подальше отсюда. По пути я ввожу анестетик — бессмертный хит группы Reamonn:

And then she’d say it’s OK I got lost on the way

But I’m a Supergirl and supergirls don’t cry

And she’d say it’s allright I got home late last night

But I’m a supergirl and supergirls just fly

And then she’d shout down the line tell me she’s got no more time

«cause she’s a supergirl, and supergirls don’t hide.

And then she’d scream in my face and tell me to leave, leave this place

«Cause she’s a supergirl and supergirls just fly.

Если ты не знаешь, кого в комнате наебали, значит это ты. Именно такие цитаты оседают в мозгу, пока твои лишние нейроны оседают в твоем мочевом пузыре, чтобы с утра под твои сожалеющие стоны покинуть твой организм.

Но мне сейчас все по барабану. Я выпиваю залпом очередную рюмку водки, и синапсы под воздействием этого системообразующего напитка начинают активно создаваться.

Все, о чем я сейчас размышляю, — это только о том, почему так сложилось, что в России капитализм оказался немного извращенным и по-прежнему царит беззаконие. Почему любой чиновник или человек, занимающий довольно высокий пост во всеобщей иерархии, может безраздельно хапать себе в карман столько, сколько может унести, просто потому что он служит власти. Почему считается, что быть безмолвным рабом системы в порядке вещей, а предприниматели, коммерсанты и люди, которые хотят зарабатывать сами и давать это делать другим, почему-то порицаются обществом. Наше закостенелое, заскорузлое общество лишенных пенсии пенсионеров почему-то верит, что можно ничего не делать, отдать всю власть над своей жизнью и инициативу некоему образованию под названием «государство», а потом постоянно хаять его, как своего задолбавшего всех родственника, но по-прежнему любить. Возмущаться, но ничего не менять.

Это ж до какой степени внутреннего прогнившего похуизма нужно дойти, чтобы настолько сильно не заниматься своей жизнью?! Чтобы лениться выходить на улицы, когда решается судьба твоего народа и твоей страны. Чтобы спокойно или скорее даже со страхом и покорностью относить менту свои кровно заработанные средства к существованию, дабы сделать его побогаче, тебя понесчастнее, а вас обоих побезнадежнее. Чтобы отдать все управляющие функции и бразды правления в руки, которым на тебя глубоко насрать. Словно ты, став наследником огромного состояния, просто официально переоформил его на первого встречного, а после постоянно что-то попездываешь ему в дверную щель в надежде, что он бросит тебе какие-нибудь огрызки. Феодализм новой формации. Все играют в поддавки: одни не замечают быдла, другие не понимают интеллигенции. Вот такая вот взаимосвязь. Создается впечатление, что нация держится на невежестве.

У нас ведь есть еще такой атавизм как иерархия. Кажется, это слово осталось нам еще со времен, когда Юрий Долгорукий решил построить себе дачку возле Москвы-реки (почему-то мне это предположение не кажется странным), и понеслась.

Дело ведь не в пессимизме и не в оптимизме, а в том, что у девяноста девяти из ста нет мозгов. В нашем русском мире все вокруг уже сотни лет обвиняют остальных в отсутствии мозгов, при этом сами их не приобретают. Треть стагнирует по инерции прошлых дней, ища врага снаружи, треть ничего не хочет и не делает, а оставшиеся, также ничего не желая и не делая, пассивно мечтают съебаться.

Кажется, я прожил в Москве слишком много времени, и вся эта желчь успела в меня впитаться. Насколько уже заебала эта политическая импотенция, когда всем на все насрать! Оппозиционеры гнушаются, что оппозиции нет, и идут к действующей власти на это жаловаться. И почти ни у кого не возникает в голове простой и закономерной идеи о том, что революция должна быть в сознании, а не на Дворцовой площади.

Единственный заядлый и оголтелый «якобы» оппозиционер, про которого уже узнали все, — это господин Навальный. Вот уж у кого действительно вроде бы хватило духу, выдержки, сил и прочих уже менее труднодоставаемых ресурсов для отстаивания своей идеалистической либеральной идеи, которая, насколько это можно оценить, уже сделала из него отщепенца наших дней и клоуна для школьников. Осталось только загнать его в могилу, и можно было бы сделать его почти святым мучеником и поборником справедливости. Но как-то странно происходит, что все, кого коснулась рука субъективной справедливости в нашем государстве, подчас-то в целом и не заслужили это ничем. А господин Навальный грязно вывел на чистую воду практически всех кого мог и сейчас спокойненько себе выкладывает фоточки в инсту, растит детей. Не кажется ли вам, что то, за что он борется, объективно уже началось? Как будто кто-то принципиально дает ему быть собой. Какая-то кастрированная и не логичная борьба на баррикадах получается. Лишенная лишений. Хотя понятно, что, по сути, сегодня все выходят не на баррикады, а в соцсети. И обратно история не переиграет своих решений.

При этом весьма показательно, что даже один из великих русских теоретиков анархизма, стоявший у его истоков, Михаил Бакунин, закончил свою жизнь в Швейцарии. Вот она, истинная преданность идеалам и следование идеям!

Великие вожди завлекали массы утопическими обещаниями и идеями, ни одна из которых не состоялась окончательно — ни коммунизм, ни демократия, ни рейх. В итоге сегодня народ перестал верить кому бы то ни было. Массы стали холодными.

Я такой же нежаркий лежу дома на кровати, по-прежнему находясь под впечатлением от приятного ночного рандеву с сотрудниками Госавтоинспекции. Передо мной в кадре рисуется главный герой сериала «Мажор». Между мыслями я проваливаюсь в беспорядочные дебри пустого, как мой холодильник, сценария этой чересчур брутально снятой малосерийки. Честно говоря, мне она даже нравится, можно полностью отключить мозг и не думать — пожалуй, самая приятная опция жизни. В моем текущем состоянии я бы однозначно дал Прилучному «Оскар» и обозначил его секс-символом России середины десятых годов. Старается парень, то ли активно мажется автозагаром, то ли монтажер решил накидать спецэффектов. Одно ясно: зрительницы в восторге.

Я опрокидываю в себя новую порцию прозрачной жидкости, уже потеряв счет стопкам, и обнаруживаю бутылку «Хортицы» пустой. В моем текущем состоянии меня это мало волнует. Я встаю и понимаю, что набрался до бровей, поэтому неустойчиво падаю обратно и продолжаю созерцать сериал.

Денис Шведов незаметно сменяет в кадре уже порядком поднадоевшие самодовольные щи молодого несгибаемого опера. Сериал про бывших наркоманов потихоньку начинает засасывать меня в свой сюжет, а организм — в сон. Все эти современные российские популярные сериалы, которые называют, когда просишь посоветовать что-нибудь стоящее к просмотру, имеют одно очень херовое обыкновение. Они, все как один, по своей сути слишком напоминают мою жизнь и жизнь многих людей, которых я знаю. Наши жизни, так или иначе, проходили через все эти наркотики, секс, полицейские истории, приводы, школы, универы, молодежки, домашние аресты и прочие этапы становления среднестатистического современного россиянина. Хотя, возможно, это и к лучшему, что творчество отражает действительность. С другой стороны, это однозначно грустно, что действительность вот такая.

Любовь Аксёнова оголяет в кадре свою небольшую, но очень милую грудь, и ее образ смугленькой хорошенькой бэд гёрл, которой по сериалу явно просто не хватает большой любви и хорошего траха (неизвестно чего больше), заставляет меня в очередной раз напомнить себе о том, какой я все-таки неудачник, что до сих пор не обзавелся девушкой, а только страдаю всякой мимолетной хуйней с кем-то мне безразличным. В этот момент в кадре миленькое личико актрисы, не нашедшей в главном герое ответных чувств, искажается сентиментальными эмоциями, а я засыпаю глубоким сном, серьезно укрепленным продукцией одного популярного украинского бизнесмена.

4. Любoff (которой ты достоин)

Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать.

Л. Н. Толстой

Часто ли мы задумываемся о «Шоколаднице» в своей жизни? Временами мы прогуливаем там свою бурную молодость или дряхлую старость, зависаем там на какое-то время между парами, зимой по-шальному заходим туда отогреться чашечкой кофе, а в иные разы подолгу ждем там кого-то в надежде, что этот кто-то все-таки придет. Один из грандиознейших стартапов российского кофейного дела, переросший в гигантского монстра, стал одним из самых посещаемых и известных заведений своего формата.

Все бы ничего, если б только он не стал традиционной погребальницей всех моих отношений. Причем, как водится, в моем случае все отношения были с весьма достойными представительницами противоположного пола. И дело всегда было во мне и только во мне, вроде бы уже хватило мозгов понять это за долгие годы. Каким бы милым ни был первый поцелуй, какими бы страстными ни были предварительные ласки, какими бы громкими ни были стоны во время секса, я все равно оставался конченым гондоном, она — принцессой, а «Шоколадница» — местом встречи, которое нельзя изменить.

Вот и сейчас я жду у метро, когда у нее закончатся пары, и она придет ко мне на встречу, которую я заранее назначаю. Она наверняка догадывается, что мы начнем друг друга тут же лобызать и, не откладывая в долгий ящик, поедем ко мне на съемную квартиру, чтобы как следует потрахаться и выгнать через пот всю эту моложавую спесь (у меня по привычке в прикроватном комоде всегда хранится большая пачка Durex Сlassic на 12 штук). До сегодняшнего дня я, в общем-то, тоже так думал, только сегодня утром, проснувшись и до конца проанализировав свое самочувствие, осознал, насколько мы с ней далеки друг от друга.

Это ее вечное желание курить всякий раз, когда я кончу, быть неуправляемой истеричкой в те моменты, когда я хочу, чтобы она была такой, какой мне хочется ее видеть. Весь этот бесконечный секс и сильнейшие оргазмы, которые мы с ней испытывали, не способны были изменить по-настоящему главных вещей. Что мы с ней не до конца понимаем друг друга, что мы слишком ушли в материальное (двенадцать раз кончить в нее за выходные это, пожалуй, край), но самое главное, за всем этим блудом мы даже не заметили, насколько далеки друг от друга, будучи вместе. Именно поэтому последние недели я все планировал с ней расстаться. Она была на Марсе, в то время пока я искал похожую планету где-то, хер знает где, в одной далекой-предалекой галактике…

Но самое главное, конечно, я сам не сразу это заметил, да и, наверное, до этого никогда не замечал первопричины — я по-прежнему был и оставался законченным мудилой, которому никогда в принципе не светит встретить кого-то, с кем бы я обрел себя.

Помню, бабушка, перед тем как ее не стало, пророчила мне, что я буду таким же одиноким, как и она, потому что родился в январе, и оттого упертый сукин сын. Я тогда был совсем юн и бесконечно далек от ее прикладных и весьма полезных предсказаний. На тот момент я сох по каким-то голливудским актрисам, в которых платонически втюривался и пытался насытиться тем странным чувством избыточной привязанности к человеку, переполнявшим меня изнутри. Так странно, что тогда мне были важнее люди, с которыми я даже не был знаком. А сейчас настало время, когда мне стало похуй на всех.

Почти апрель, солнце почти село. Я стою рядом с метро «Университет» и покуриваю электронную сигарету — никак не завяжу с никотиновой привычкой. Сквозь клубящийся дым отписываю ей: «жду тебя в Шоколаднице».

Я захожу внутрь, сажусь за самый центральный столик, откуда будет легко и просто давать кому-нибудь из нас деру (знаю уже по опыту), заказываю раф и жду неизбежности. Она ведь всегда, черт побери, приходит вовремя.

Часики тикают, а меня начинают одолевать сомнения на счет моего решения. Но выбор сделан, а раф заказан.

Спустя какие-то мгновения, проведенные в замешательстве наедине с собой, появляется она. Виляя бедрами пловчихи-перворазрядницы, она уверенно следует зову своего избранника, убежав от университетской интеллектуальной тоски. В тоненьких девчачьих джинсиках, легоньком свитерке и на каблуках она движется от самозатворяющейся двери в мою сторону с еле заметной ухмылкой на губах, заигрывающей с моим либидо. Пока она идет, я на мгновение забываю, зачем я здесь, и перемещаюсь на пару дней в прошлое, в нашу теплую утреннюю воскресную постель. Тогда я, проснувшись от неимоверного стояка, протягиваю ее руку до него, и пока она ласкает его, я начинаю лобызать ее шею, а сам обхватываю обеими руками ее груди богини четвертого размера, аккуратно вылитые где-то на задворках Олимпа. Я потихоньку начинаю постанывать, а она аккуратно, отточено и ненавязчиво приступает к делу, надевая на меня презерватив… Но от этого я ощущаю сейчас себя не меньшим гондоном.

Я прихожу в себя. Она подходит ко мне c сияющей улыбкой и чмокает в щеку, а затем садится, берет мой раф и отпивает глоток c выражением лица, переполненного наивысшим счастьем.

— Приветики!

Я слегка теряюсь, понимая, что переговоры предстоят, пожалуй, одни из самых сложных, которые мне к сегодняшнему дню доводилось проводить в своей жизни. Попробовали бы эти придурки-ораторы финишировать эту ситуацию win-win, я бы посмотрел на них. Вся эта мотивационно-обучающая белиберда на самом деле должна учить главному: в жизни бывают переговоры lose-lose, и к ним, пожалуй, хуй подготовишься.

— Привет, Полин. Как дела?

Я скомкано улыбаюсь, пытаясь выдавить из себя искренность. Меня даже немного потряхивает от необычности ситуации. Но я знаю, что настою на своем, и дело будет сделано, так или иначе.

— Ой, да знаешь, я уже так устала от этих пар. Давай лучше поедем к тебе, так ждала этого момента, чтобы провести этот вечер с тобой.

Ууу, это будет явно тяжко! Даже не знаю, как сказать ей о том, что нам бы неплохо расстаться.

— Полин, слушай. Тут такое дело. Я последнее время много думал на счет нас с тобой, анализировал все те моменты, которые у нас с тобой возникали, пытался впариться в ситуацию, понять какое будущее нас ждет…

Я замечаю, как на ее лице вместо привычной легкости медленно проявляется испуг, недопонимание и дешевая помятость. В глазах читается страх, а ротик слегка приоткрывается от осознания начала неизбежных мук.

— Так вот, — выдыхаю я, — я подумал и понял, что, скорее всего, у нас с тобой ничего не получится, и я знаю, что все мои объяснения сейчас ничего не исправят, потому что у нас все так далеко зашло. Но я хочу быть честным с тобой и поэтому заканчиваю все сейчас… — Чуть помедлив, я добавляю: Оно ведь никогда не будет вовремя.

Полина напротив обомлевает. Она, держа мою кружку с кофе в одной руке и смартфон в другой, просто уставляется на меня с безнадежно оскорбленным моей правдой лицом. Наверное, будет правильно, если она плеснет этим еще не остывшим кофе в мои бесстыжие глаза. Вот только у нее явно произошел какой-то сбой внутри.

Некоторое время она продолжает смотреть мне в глаза, которые мне хочется отвести, но я делаю над собой усилие и не отвожу. Затем она встает и, собираясь, произносит со слезами на глазах:

— Знаешь я… я не ожидала… я думала…

И с текущими по бесконечно прекрасным щекам слезами она исчезает, оставляя после себя лишь привкус безнадежности, горечи и кромешного гадства, на которое приходится идти во имя правды, которая, как показывает человеческая практика, просто нахуй никому не сдалась!

Я какое-то время сижу и думаю: «а вот что ты думала? Ты ведь должна была увидеть сразу, что я законченный придурок! Почему ты не увидела это? Что ты думала? Чего ты ожидала?»

Я достаю из бумажника пятьсот рублей и оставляю на столе. Вставая и накидывая на себя куртку, я замечаю, как из-за соседних столиков на меня неодобрительно смотрят несколько пар глаз. Я никак не отвечаю им, просто игнорирую и выхожу на улицу.

В меня ударяет легкий бриз летнего прохладного вечерка, хотя уж лучше бы это была декабрьская морозная стужа. Чтобы я сразу подхватил какое-нибудь воспаление легких, меня бы ничто не спасло, и я бы закончил свои дни в съемной однушке, никому не нужный, в адских мучениях.

Я стреляю у прохожего сигарету и закуриваю, в носоглотку ударяет стойкий столб табачного дыма. Я выдыхаю и чувствую себя крайне паршиво. Наскоро вызвав такси, я запрыгиваю в него и прошептав «аревуар» пересечению Ленинского и Вернадского, покидаю это несчастное место.

Что же такое любовь? Почему одному неидеальному человеку так важно найти второго неидеального, чтобы у них получилась та самая любовь, которую так любит воспевать наша эстрада и о которой эти нециничные люди вокруг так много любят рассуждать?

Учитывая то циничное время, в котором мы живем, любви уже давно пора бы стать чем-то само собой разумеющимся, а не тем, во что люди по-прежнему верят, на чьи вопросы безуспешно пытаются найти ответы, во имя чего уже пали смертью храбрых столько пар в моем окружении и разбито столько сердец.

Хотя, собственно говоря, почему тебя должны любить просто так? Учитывая, что все преходяще, то тезис вечной любви вообще теряет свой смысл и в разы усложняется, потому что ты никогда не сможешь любить стабильно, любить одного человека всю жизнь. Этот человек, как и ты сам, будет меняться, и ваша любовь тоже будет менять обличие. Но тогда как это вообще можно назвать любовью?

Проще всего в наше время вообще сказать, что любовь — хуета, и воспринимать ее как ошибку молодости, как не решающееся неправильное уравнение, случайно созданное небезупречным временем, как погрешность нашего общечеловеческого сознания.

Романтическая любовь — вообще чистейшей воды миф, выдуманный этими верующими людьми, из-за чьих выделений, вызванных скачком гормонов, я уже начинаю поскальзываться.

Не каждый поймет, немногие вспомнят, но любви ведь нихуя не существует и никогда не существовало. Ее просто нет. Понятие, придуманное нашей культурой пару поколений назад (то есть совсем недавно) для того, чтобы была причина не мочить друг друга, как это делалось раньше, и потому что большинству из нас, слабаков, всегда нужно во что-то верить.

Еще наших бабушек (у миллениалов прабабушек) сватали их родители, решали их судьбу и никого не спрашивали. Натурально сходились родоки, имевшие виды на своих детей, и обсуждали, кто за кого пойдет и сколько бабла (приданого) кто кому за это отвалит. В некоторых обществах в каком-то виде это осталось и по сей день. А всех этих современных розовых соплей из разряда «я сам выберу того, в кого влюблюсь, а через пару лет разведусь» не было. Было просто суровое биологическое существование, и каждая семья подсознательно решала проблему исключительно своего выживания.

А эта общечеловеческая провокация, стало быть, просто явилась на мольбы хнычущих, канючащих, распускающих слюни романтиков, чьи идеалы были закопаны развитием науки вместе с их распространителями.

Меня везут по проспектам и бульварам летней Москвы. Я открываю окошко и в очередной раз чувствую, что мое сердце разбито. Даже не так. Оно кровоточит. Оно раздавлено непомерным грузом ответственности и несостоявшихся амбиций в совокупности с бесконечным идеалистическим желанием большего…

А Полине я бы мог покаяться, я бы мог извиниться, попросить у нее прощения, притвориться тысячу раз, что хочу быть с ней, но в действительности я просто хотел ее и ничего больше. Я бы просто имел ее у себя по всей квартире выходные напролет, бесконечно срывая гандоны, завязывая их в узел и раскидывая по дому, и все равно оставался бы одинок наедине с собой.

У меня возникает ощущение, что я как будто всегда был и остаюсь героем своего же собственного херово написанного романа с размытыми сценами, глупыми диалогами и непонятным пустым финалом, который оставляет чувство недосказанности, хотя и финалом его назвать-то нельзя. Наверное, это и называется жизнью.

Мне даже не приходится просить, как это обычно бывает, никого, чтобы меня услышали. Из колонок иномарки начинает звучать мягкий и женственный, но уверенный и мужественный голос Adele:

Hello, it’s me

I was wondering if after all these years you’d like to meet,

To go over everything

They say that time’s supposed to heal ya, but I ain’t done much healing

Hello, can you hear me?

I’m in California dreaming about who we used to be

When we were younger and free

I’ve forgotten how it felt before the world fell at our feet

There’s such a difference between us

And a million miles

Hello from the other side

I must’ve called a thousand times

To tell you I’m sorry, for everything that I’ve done

But when I call you never seem to be home.

Такси медленно, но верно следует по дороге, которую я уже тысячи раз проезжал, в завтрашний день, который мне совершенно не улыбается, потому что я уже знаю, как буду себя чувствовать после всего произошедшего. В завтрашний день, где я буду совсем один. И нет ни единой возможности что-то исправить или же не забухать.

Любовь… эй… слышишь меня? Если ты когда-нибудь еще придешь ко мне, я пошлю тебя нахуй.

5. Половой акт

Если человек не потерял способности ждать счастья, он — счастлив.

Это и есть счастье.

И. А. Бунин

Помните, что счастье — это способ путешествия, а не пункт назначения.

Рой М. Гудман

На следующий день, проведенный в отвлечении себя от раздумий путем активного и старательного пинания известного органа в офисе, меня набирает в обед мой знакомый товарищ Гарик:

— Хоу, здорово, дружище (он почему-то использует именно это слово, хотя оно уже существенно себя дискредитировало)! Как сам?

— Привет, Гарик! Жив-здоров, только нутро побаливает от анестезии. Удалял девушку из своей жизни, операция, прямо скажем, прошла с осложнениями.

— Да ты че? Слушай, ну это надо залечить. Значит мое предложение будет кстати. Не хочешь сегодня заскочить куда-нибудь оттянуться? Покурим калик, может быть Ванёчек подтянется. Познакомимся с кем-нибудь. Прям то, что доктор прописал для твоего текущего состояния, че скажешь?

— Предложение интересное, я бы проинвестировал этот стартап. Во сколько прилетать?

— Слушай, где-то в районе восьми собираемся, плюс минус. Ну, то есть ты будешь, да?

— Да, добро. Ам ин.

— Тогда на связи. До скорого, братан, — говорит Гарик и кладет трубку.

Где-то после семи я отчитываюсь генеральному о проделанной работе: проект по увеличению нашей доли рынка и привлечению новых покупателей запущен, все нужные звонки сделаны, все правильно сформулированные письма разосланы, и остается только ждать ответы. В течение нескольких минут Погорелов изучает свои бумаги, спрашивает у меня на тему каких-то конкретных показателей и ситуаций, затем отпускает меня, и я выскальзываю за пределы нашего многокомнатного как коммуналка офиса.

Минут через пятнадцать я уже в центре, поднимаюсь в лифте в офис к Гару. Офис расположен в одном из зданий на Тверской. Это модный лофт высотой в два этажа, с кучей дополнительных помещений, огороженный местами большими витражными стеклами, создающими мини-кабинеты для сотрудников разных направлений. Сейчас уже вечер, и офис почти пуст, только несколько ребят вразвалочку шастают туда-сюда да парочка неравнодушных мессий, мечтающих взорвать свой рынок и подняться до небес, сидят за рабочими местами. Смотря на них, я испытываю то ли сожаление, то ли зависть.

Я спрашиваю, где можно найти моего товарища, и прохожу в ту сторону, куда мне указывают. Через мгновение оказываюсь в помещении, отдаленно напоминающем сверхсовременную кухню, — очень просторном, заставленном кухонной утварью, микроволновками, холодильниками и столами. Гарик сидит за столом с ноутбуком и жадно всматривается в какие-то свои дела. Увидев меня, он меняется в лице.

— Ооо, братан, здравствуй!

Он встает и протягивает мне руку, мы тепло здороваемся.

— Ну что? Как твои дела?

Я не слишком жизнерадостно отвечаю, что могло быть и лучше.

— Да ладно, все мелочи. Сейчас, через минуту пойдем.

Тут в комнату входит девушка, которая кажется мне почему-то очень знакомой. Немного приглядевшись, я узнаю в ней девочку, учившуюся со мной на одном потоке в ВУЗе. Мы практически не общались, но мне она всегда казалась довольно милой и воспитанной. Как ее зовут, я не помню.

Гарик, заметив мою реакцию, представляет нас друг другу:

— Знакомься, это Тася.

Мы жмем друг другу руки по корпоративной несексистской традиции. Тася тоже узнала меня, и мы мило общаемся на тему того, что происходит в наших жизнях после получения диплома. По итогу обнаруживается, что в целом все претерпело кардинальные изменения. Она ушла работать, как и многие выпускники, в разные корпорации и вот теперь нашла себя здесь. Я делаю вывод, что, как и большинство ребят с потока, мы пустили свои молодые годы на самореализацию, но, в отличие от большинства, мы с ней нашли себя в компаниях, а многие так до сих пор толком ничем и не занимаются. Хотя стоило ли их вообще упоминать, учитывая, что даже мы все вместе взятые выглядели законченными неудачниками по сравнению с людьми, устроившимися на тепленькое место в госслужбе, что в сегодняшней России является, пожалуй, самой прибыльной профессией.

Через мгновение мы с Гаром, распрощавшись с Тасей, спускаемся в лифте, выходим из главного входа, заказываем Яндекс-такси и долетаем до Бауманской.

И вот мы уже на каком-то высоком этаже в «Барвиха Lounge», заведении, которое позиционирует себя как элитная кальянная. Здесь приличные кальяны, неплохая кухня и вкусные коктейли. А еще здесь очень много пиздатых телочек, зашедших сюда со своими компаниями и о чем-то мило щебечущих со своими бойфрендами. Из огромного витражного окна протяженностью во всю боковую стену видно все СВАО и существенная часть третьего транспортного кольца, по которой ежедневно мчатся уже в ночи миллионы горящих или не очень глаз за наживой либо от скуки и бессмысленности наших дней.

Ухоженная метрдотель вальяжно сопровождает нас до обозначенных нашими предпочтениями мест, и мы быстро размещаем себя на очень уютных софах посередине залы и заказываем себе что-нибудь покурить, попить и поесть. Милая официантка нас быстро обслуживает, и мы живо удовлетворяем все свои пожелания. Вечер обещает пройти приятно и на релаксе, возможно даже с налетом легкой романтики и тяжелого афродизиака.

Забыл упомянуть, что Гарик директор по управлению проектами в частной компании, занимающейся какими-то (я далек от этого мира) IT-технологиями. До этого он трудился в крупных международных гигантах: аудиторских компаниях, крупных онлайн-ритейлерах, JTI и прочих. И вот теперь, в поисках себя он отозвался на предложение не очень большой частной структуры, занимавшейся разработкой каких-то технологических решений для бизнеса. Сколько я его знаю (а знал я его около года), у него всегда была девушка, с которой у него были свободные отношения. Поэтому регулярно мы выбираемся с ним потусить на какие-то вечеринки, в клубы, в бары, и почти всегда весьма успешно знакомимся там с молодыми одинокими нимфоманками, с которыми довольно мило и беззаботно проводим время. Гар весьма умен, расчетлив, весел, при этом предан нашему дуэту молодых парней с недотрахом. В силу своей генетики он крайне контактный человек, причем его манера общаться всегда преисполнена изящества, тонкости и точности и не раз приводила к нужным результатам. А еще, говоря прямо, его годовой доход в рублях, включая ежемесячный оклад, премиальные за перевыполнение плана и годовые бонусы, составляет красивую цифру в несколько единиц с шестью нулями. Это, в общем-то, принципиально влияет на его жизненную энергию, с которой он так активно прожигает свою молодость, занимаясь всем тем, что я описал выше.

Итак, мы сидим, курим кальян, озираемся в поисках добычи и большую часть времени обсуждаем следующие светские вопросы:

— Вопрос уровня заработка современного топ-менеджерья, математику расходов и основные экономические постулаты двадцать первого века: патологическую жадность до денег, грамотную моральную отмазу такой патологии и бегство от пустоты своих дней;

— Вопрос дружбы в нашей жизни и периодического редения рядов. Причем фактически всю жизнь красной линией через этот вопрос проходит тезис «друзей много не бывает». В этом деле никаких нововведений не произошло;

— Вопрос нелегкодоступности некоторых типов девушек и причины этого. В основном таких «вечно молодых», которые готовы с тобой напропалую тусить и общаться, но при этом на пушечный выстрел к себе не подпускают;

— Вопрос наличия секса в нашей жизни и причины периодических перебоев с ним (если не полного отсутствия), а также популярность посещения массажных салонов и частных индивидуалок людьми в нашем окружении;

— Вопрос влияния наличия девушки на успешность молодого человека. Сходимся на мнении, что тут все пиздец как неоднозначно в каждом конкретном случае.

А еще мы сходимся во мнении, что, когда кто-нибудь из наших ровесников произносит в диалоге пресловутую фразу «тебе все-таки не двадцать лет», значит этот кто-нибудь все-таки старый пердун.

Ночь уже практически нежна и овладевает нашим сознанием во всех смыслах этого слова. Мы валяемся на софах, выглядывая потенциальных жертв. Недалеко от нас на таких же диванчиках сидят две девушки очевидно под тридцать, потягивающие «Кристалл» из хрустальных бокалов с видом явного одиночества. Их одеяния напоминают пригласительный билет в постель. Тот факт, что одна из них брюнетка, а другая блондинка, заставляет призадуматься о предопределенности происходящего. Мы обратили на них внимание еще при входе, но долгота их одинокого пребывания здесь подтверждает наш выбор. Мы моментально проделываем незапланированный фортель.

Гар уходит ненадолго в уборную. Возвращаясь, он проходит мимо их столика и, видя, что одна из девушек тоже отошла в туалет, садится ко второй и начинает общаться, как Гар это умеет. Обходительно, галантно, томно, произнося правильные слова и тем самым нанося удары прямо в сердце жертве. Через пару минут я уже вижу, что контакт налажен, блокировка снята и уже можно воткнуть зарядку. Еще спустя миг возвращается вторая девушка. Я отсчитываю какие-то доли секунды и тоже подсаживаюсь к ним.

Оказывается, что это две подруги. Та, которая брюнетка, свободна, та, которая блондинка, недавно рассталась с парнем и нуждается в поддержке, хотя и держится бодренько. Наш диалог разыгрывается по сценарию славных ребят, решивших познакомиться с двумя привлекательными дамами, чтобы скрасить время и мило провести этот вечер. Обе девушки ведут себя уверенно, достойно и по-взрослому, что заставляет проникнуться к ним зрелой симпатией.

Спустя минуты нашего знакомства, мы решаем поехать в «Мандарин» на Лубянке. Счет моментально оплачивается, верхняя одежда подается и такси заказывается.

Фоном играет песня HammAli & Navai:

«Не хочу, чтоб ты плакала плакала, я приеду,

Не хочу, чтоб ты плакала плакала, ты меня дождись.

Даже, если между нами сотни километров —

Я приеду, чтоб узнать, почему не спишь.

Столько дней и дней.

Только с ней и с ней…»

В «Мандарине» происходят две вещи, о которых стоит упомянуть: Гарик обращается к блондинке «Дорогая…», при том, что она действительно дорогая и обходится ему сегодня в не одну сотню зеленых. А брюнетка, чье имя кажется Аня и чей глаз мне удалось положить на себя, во время периодических неявных жалоб своей подруги сидит и, усердно кивая с проникновенным видом, производит впечатление эксперта в отношениях — в том, в чем, по моему скромному мнению, экспертом быть уж никак нельзя.

Аня оказывается моделью, приехавшей в Москву ненадолго издалека. Она предлагает выйти покурить, я единственный, кто целенаправленно соглашается это сделать. Овеваемые вечерним ветерком мы выходим на улицу и стоим, курим. Ночная Москва все также прельщает своей циничной и в то же время романтичной пустотой современности.

Мы знакомимся поближе, Аня рассказывает мне свою историю. Оказывается, все достаточно банально. Семья у нее была не самая благополучная, поэтому, уже начиная со старших классов, она активничала в социальных сетях и в узких кругах, моталась по тусовкам, показам и пробам. В один счастливый день ее приметили люди, называющие себя продюсерами, и пригласили в Париж в качестве модели. Она, ни секунды не сомневаясь, приняла предложение и отдалась во власть этой, как оказалось, весьма скучной и однобокой светской жизни. Со всеми этими дорогами кокаина, сексом за обложку, бухими и накуренными вечеринками и размазанной тушью на заплаканном лице в туалетах по утрам. Вот она, разбитая и несбывшаяся мечта жалкой профурсетки.

Еще она рассказывает про закулисные игрища моделей в Париже, где сейчас проводит почти все время. Оказывается, что в этом бизнесе действительно очень хорошо платят, а все эти секс, наркотики и рок-н-ролл — далеко не слухи. Кроме того, девушек, приезжающих становиться лицами моды, бывает используют в качестве эскортниц, отнимают документы, делают рабынями, запирают, насилуют, избивают, подсаживают на иглу. При этом можно и не идти по этому пути, быть независимой, давать только правильным людям и выйти замуж за какого-нибудь богатого папика, если повезет. К счастью, кроме кокаина, она до сих пор ничего не пробовала, при этом планирует завязать с модельным бизнесом и вернуться в Россию.

Тут из заведения выходит Гар в обнимку с блондинкой, они быстро и скомкано прощаются с нами: блондинка без тени смущения говорит нам «пока», а Гар сообщает мне, подмигивая, что оплатил наш столик. Далее они садятся в только что подъехавшее такси и отчаливают.

Мы стоим и докуриваем сигареты. Я понимаю, что ситуация уже обязывает ее определиться на счет ее планов. Она, томно смотря вдаль и выдувая дым, скрывает в глазах какую-то эмоцию, которую мой жалкий умишко не может распознать. Я слышал такие понятия как либидо, влечение, сексуальность, потенция, аддикция, но в ее глазах таится явно нечто иное, еще не открытое наукой. Стоит мне только заглянуть в них, как я сразу оказываюсь по колено в похоти. Мне невероятно сильно хочется завладеть ею, причем речь тут совершенно не идет о том, чтобы разделять и властвовать. Маленький капиталист во мне говорит о том, что с ней нужно как раз-таки сохранять и преумножать. Поэтому я предпринимаю ход конем и говорю максимально ненавязчиво:

— Знаешь, у меня дома есть бутылочка бордо, мне недавно подарили вкуснейшую арабику, и есть возможность послушать несколько виниловых пластинок. Что скажешь?

Заканчивается бесконечно длительное ожидание того самого момента, когда ты наконец можешь почувствовать, что завладел женщиной, и можешь уже везти ее на все четыре стороны и делать с ней все самое извращенное, что только приходит тебе в голову. А приходит мне, конечно же, многое. Бездонный багаж знаний, почерпнутый за всю сознательную жизнь, с тех пор как я нащупал свой член и понял, наконец, зачем он нужен, сделал свое дело. Всевозможные интернет-площадки, от pornhub до банального отключения галочки «без ограничений» Вконтакте, сделали из меня апологета легкого отношения к сексу и прекраснейшим образом помогли наловчиться обходиться со своим отростком и женским отверстием. О, священ тот день, когда человечество изобрело такую штуку как порнография. Лучшая школа того не существовавшего сексуального образования, которого на новой странице российской истории так и не родилось. Странное дело, одни на противозачаточных снимают это великое кино, а другие делают первые робкие шаги своего становления под эти благостные стоны истинного человеческого счастья.

Мы, конечно же, до самого последнего момента держимся предельно сдержанно, словно все под контролем и мы просто едем ко мне домой действительно выпить шикарного французского вина или марокканского кофе, который я потрясающе умею варить, и под это дело прослушать беспрецедентно обойденный вниманием альбом группы The Doors.

Естественно, кофеварки в моей квартире не оказывается в принципе, нет даже ни грамма кофе, а из музыки нас встречают разве что булькающие звуки потекшего крана и шелест тараканов за плинтусами.

Отворив дверь своей окраинной берлоги, я пропускаю девушку вперед. По-женски изящно проскользнув внутрь, она аккуратно сбрасывает свою сумочку, ботильоны, обутые на босу ногу, и, пройдя несколько нежных шагов, присаживается на корточки, чтобы изучить нечто лежащее у меня на журнальном столике. Ее платье как-то вздымается и оголяет ее потрясающе длинные и красивые ноги. И почему все всегда так банально?

Мне вдруг становится как-то больно в области паха, и я понимаю, что у меня никогда еще не было столь мгновенной и сильной эрекции. Истошно выдохнув сквозь разом обсохшие губы, кто-то из меня сипит: «какие у тебя…».

Аня оборачивается и сразу же понимает, что кофеварки у меня действительно нету. Осознавая, насколько сильно я сейчас нуждаюсь в женской ласке, она быстро подходит и, обхватив обеими руками, впивается в меня всем своим естеством — страстная женщина.

Никогда раньше у меня не было такого крутого траха.

Мы совокупляемся как кролики, пока, наконец, в доме не остается неиспользованных презервативов. Происходит эпохальный момент — я все еще хочу ее, но не могу. Злая жизнь, очень злая.

Спустя какое-то время, смирившись с тем, что все в мире, даже такое восхитительное действо как прерванный половой акт, заканчивается, мы слегка привыкаем различать друг друга в темноте и укладываемся в обнимку.

Мягкие шторы уже начинают пропускать ультрафиолет, а я лежу с широко закрытыми глазами и обнимаю прекрасное существо, которое каким-то образом согласилось скрасить одну из моих тысяч молодых ночей.

Часы пробивают четыре утра, мозговая активность в моей голове, если верить научному подходу, приближается к максимальной. Тысячи нейронов прокладывают мне путь к великому познанию всего сущего. Я лежу, а в моей голове выстраивается бесконечное количество версий и теорий, почему же все-таки все так, как оно есть. Меня не покидает острое чувство, что я практически добрался до истины. Чрезмерно приятное ощущение.

Мне становится доступно знание, что все, абсолютно все живые твари в этом мире хотят безвозвратно отдаться в лоно любви и ни о чем больше не думать, просто продать себя без остатка во власть этой бешено кипящей силы. Но любви не существует, а значит ты в лучшем случае отдашься чьим-то корыстным интересам. И почему-то именно в этот момент ко мне приходит предельно четкое осознание того, что я, пожалуй, никого не полюблю в этой жизни. Совсем… никогда… никого…

Краем глаза на своем прикроватном столике я вижу томик Маркеса про сто лет одиночества.

По всем собранным за все существование человечества знаниям выходит, что это слово из шести букв — всего лишь собирательное название всего самого возвышенного, что может произвести своим организмом человеческое существо. Но результат на практике редко превосходит ожидания, а любовь на практике редко оказывается взаимной и уж тем более продолжительней трех лет Бегбедера. Зато сколько боли!

Если снизойти до бренной земли и говорить более приземленно, то модели ситуации все равно ведь две: либо ты находишь меркантильную сучку с мозгами, либо разбиваешь сердце безмозглому наиву. Больно всегда и везде, жизнь ведь боль.

Мой будильник, поставленный на четыре тридцать, тихо начинает воспроизводить выбранный рингтон — старенький ковер, записанный Limp Bizkit:

no one knows what it’s like

to be the bad man

to be the sad man

behind blue eyes…

Аня начинает по-девичьи нежно ерзать в уютной постели, и мне так не хочется прерывать это. Этот момент прекрасен своей неповторимостью…

Музыка выключается изящным движением мягких женских пальцев, после я слышу сладкое урчание радостно потягивающегося тела и обнаруживаю встречный восторженный взгляд только что открывшихся глаз:

— Ты что все это время не спал?

Я какое-то время тупо ловлю этот момент, прежде чем ответить:

— Нет, я проснулся недавно. Моя потенция не позволила мне просто спать рядом с таким прекрасным существом.

В ответ слышится довольное урчание:

— Я не существо, я человек, которому очень приятно сейчас быть рядом с тобой. — Немного помедлив, Аня скромно задает вопрос: — Слушай, скажи, мне правда интересно, а почему ты до сих пор никого не нашел себе? Ты же очень классный.

Ее вопрос вызывает во мне легкий приступ yes-мэна, но я не подаю виду. Вместо этого я просто вкратце анализирую текущее положение вещей в своей жизни и выдаю ей откровенный ответ, настолько неприкрытый, насколько я сам не одет:

— Знаешь… я тебе так скажу… предыдущий мир растаял, а нового я построить еще не успел, вот и сижу теперь в заднице, пытаюсь выхватывать толики положительных эмоций. А вообще это сложно, знаешь…

— Интересно… А вообще согласись, это ведь никогда не бывает легко.

Она произносит это, как боженька, очень вдохновенно и красиво.

— Факт. Черт, и когда это я успел соблазнить гения?

Она тихо смеется, а я улыбаюсь про себя.

— Слушай, а я ведь ничего о тебе не знаю, не хочешь рассказать?

— Ммм… для начала мне нужно немного привести себя в порядок.

— Поверь словам мужчины, лежащего в сантиметрах от тебя, — ты в порядке.

Она улыбается в полутьме и поворачивается на спину.

— Ну… мне все равно нужно припудрить носик.

Она довольно энергично сметает себя с кровати и легким эротичным шагом проносит свое нагое тело вдоль кровати к дверному проему. Щелкают выключатели, и моргает неяркий свет в коридоре. Я откидываюсь навзничь на подушки, и в моей голове искрой мелькает мысль — насколько же искренняя радость редкая штука!

Как только Аня возвращается в постель, вся такая охлажденная и оголенная, я сразу достаю из тумбочки случайно завалявшийся презерватив и замечаю, что утро начинается не с кофе. Она кладет на меня сверху свои большие груди, и я, посасывая ее воспаленные соски, напяливаю на свой конец резинку. После я вхожу в нее и чувствую, какая она влажная внутри. Мы тихо двигаемся взад и вперед, дыхание дрожит, восход брезжит.

Я просыпаюсь голый, из одежды на мне только не снятый презерватив, в котором я так и заснул. Я просыпаюсь один.

Рядом еще теплится нагретое Аней место, но ее почему-то нет.

Смотрю на часы, уже почти девять утра — надо вставать. Сегодня видимо опять не приду вовремя, у нас это не любят.

Я встаю, иду делать утренние процедуры, положенные по регламенту гиперкрутого чувака. Но пока прохожу все эти процедуры, нигде не нахожу ее. Держа в зубах зубную щетку, я обнаруживаю на кухонном столе записку: «Доброго тебе утра. Когда ты заснул, я все никак не могла заснуть сама. Все ворочалась и думала, что, наверное, будет лучше, если я уйду по-английски. У нас бы все равно ничего не вышло, просто потому что ты здесь, а я там, а в любовь я не верю. Спасибо тебе за эту ночь, ты замечательный. У тебя все получится! Целую, Аня».

Меня будто поражает небольшая молния, и я еще минут десять сижу на кухонном стуле, пытаясь собраться с мыслями. В который раз в своей жизни я пытаюсь рассудить ситуацию максимально цинично, но меня никак не покидает чувство, что я опять где-то конкретно проебался. У меня был прекрасный секс с девушкой, которая вполне могла претендовать на девушку мечты, и он останется всего лишь воспоминанием, которое я буду пытаться вытравить из себя ближайшие дни.

Я выхожу отрешенно из подъезда за какой-то семейной парой, девушкой и молодым человеком, безынициативно шаркающим за ней, и становлюсь невольным свидетелем их разговора. Девушка, уже отойдя от подъезда на приличное расстояние, вдруг поворачивается и произносит:

— Вань, ну ты идешь?! — И, как будто спохватившись, что забыла что-то, договаривает: — Ааа.. Нам же не по пути. Ну ладно, давай тогда, пока!

Эти фразы отрезвляют меня и кажутся словно откровением свыше.

Я вызываю такси до офиса…

7. Без чувcтв

Ты все равно умрешь — не бойся экспериментировать над собой.

А. Сардаров

Не важно, будешь ли ты лучше кого-то. Важно, будешь ли ты лучше, чем вчера.

Д. Кано

Каких бесов мы кормим, такие и растут.

Е. Гаврилин

Следующим утром я сижу за монитором и в который раз пытаюсь найти слова, чтобы раз и навсегда описать весь тот пиздец, который творится в мире, а, по сути, у меня в голове. Я захлопываю ноутбук с силой от эмоций, которые переполняют меня, но которые я не могу выплеснуть или преобразовать во что-нибудь созидательное, вновь иду на кухню, и, даже зная, что за окном по-прежнему утро, опрокидываю в себя грамм триста крепленой мадеры. Спустя пару минут мне становится как-то проще ориентироваться в пространстве, просто потому что я начинаю с кайфом относиться к тому самому пиздецу, который не могу пока никак сублимировать. И меня накрывает.

Я падаю на перманентно разложенную кровать и начинаю размышлять обо всем, что мне успели наговорить изо всех социальных сетей, изо всех мессенджеров и прочих средств коммуникаций. Мне рвет башню, и я делаю вывод, что мне нужно куда-то уйти от своего сознания. Я врубаю ютубчик и погружаюсь в первейшее видео, которое успело меня заинтересовать. Я замечаю еще, что меня которую неделю атакует контекстная реклама Delivery Сlub, лишний раз напоминая про мое одиночество своей жаждой впихнуть мне беспонтовое трехразовое готовое питание на все дни недели.

И вот я вновь лежу, занимаюсь дыхательной терапией, наполняя свои легкие производными парами электронной сигареты в течение получаса. А в это время каждую минуту в мире кто-то умирает, кто-то рождается, кто-то узнает, что он неизлечимо болен, а на моей кухне ровно каждую секунду подыхает новый таракан, которых я так и не смог вывести, как и ностальгию о прошлом, порядком изъевшую меня.

Постепенно, все больше распространяясь по моему организму, алкоголь понемногу убивает во мне все чувства и приглушает этот нескончаемый гнет депрессии, которая особенно отчетливо вырисовывается, когда ты только начинаешь прибухивать. Но меня все же не оставляют мысли о моем состоянии. Мне кажется, эта тема не потеряет никогда своей актуальности, просто потому что человек никогда не перестанет до конца быть наивным и верить во всякую хуйню.

Если у человека есть хотя бы парочка извилин, он размышляет над своим существованием. И покуда он относится ко всему критически, а не принимает сразу на веру, это существование вызывает у него массу вопросов. Пытаясь ответить на эти вопросы, он идет по неутешительному пути, ибо сказано «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

Я полагаю, депрессия — это абсолютно логичное следствие того, что человек начинает осознавать многие вещи и обращать внимание на все, что происходит вокруг него. По молодости ты от нее бегаешь, пытаясь бездумно занять себя всем чем угодно. Но от себя не убежишь, и в итоге она поглощает тебя целиком. Приведу пособие по эксплуатации данного состояния (точнее себя в нем).

Самое правильное — это пойти навстречу этому чувству, открыться ему. Это адски тяжело, и, пройдя все ее стадии, я понял и прочувствовал, как на практике случаются суициды и почему люди кончают с собой. Потому что это проще. Потому что не каждый в состоянии трезво и осознанно взглянуть на свою жизнь и признаться себе во всех своих самых неприглядных, уродских, грязных и ущербных проявлениях и качествах, а также принять то состояние, в которое они тебя завели. Не каждый готов обнаружить себя в такой ситуации и захотеть или смочь жить дальше.

Но все не вечно, и, если ты пройдешь через нее, она сделает тебя в стократ сильнее. Потому что это необходимая терапия от человеческого распиздяйства, глупости и самолюбия. Каждое мгновение, проведенное в ней, ты будешь совершенствоваться, развиваться и учиться.

Про такое, наверное, говорят «я не пожелал бы это и врагу», хотя я пожелал бы пройти через это каждому, потому как глубоко убежден, что тогда адекватности в нашем мире стало бы больше.

По прошествии этого жизненного этапа, проведенного в депрессии, нужно уметь соскочить с нее, абстрагироваться, выйти из этого потока, потому что в определенный момент она начинает уже не развивать тебя, а разрушать.

А вообще я очень люблю цинизм, полюбил когда-то. Цинизм — это когда мозги хотя бы чуть-чуть начинают работать и самостоятельно потреблять и воспроизводить информацию, которой тебя кормит реальность. Любой человек в современном мире в той или иной мере циничен, просто потому что не может быть иначе. Ты рождаешься с завышенными требованиями к миру, и в тебе их растят, гладят по головке, балуют, дарят всякие ништяки. Но потом приходит реальность, когда ты начинаешь жить самостоятельно, тебя бросает девушка, потом еще одна, тебе дают пиздюля на улице, ты проводишь ночь в обезьяннике, тебя кидает друг, ты теряешь близкого человека. И вот уже цинизм — это часть тебя, часть твоего мировоззрения. Твои требования сокращены, твои мечты растаяли, твои прошлые нравы, ценности, настроения, знания, идеи претерпевают колоссальные изменения, они фактически раздавлены, их больше нет. Здравствуй, депрессия! И тут ты уже прокрастинируешь на своем диване, пьяненький, раздосадованный, но счастливый, потому что, наконец, нашел свое предназначение — затариваться на выходных бутылками для того, чтобы в будничные вечера тебя не пожирала так сильно боль от чрезмерно давящей на твою нервную систему реальности. Иди-ка ты нахуй солдатским шагом, реальность!

Странная штука — жизнь. Я объездил столько уникальных мест и городов в мире, убегая от своих мыслей, что даже не сразу понял, что все дело во мне самом. Довольно глупое это занятие — попытка убежать от себя. Все равно, что пытаться натрахаться вдоволь. Такое же бессмысленное мероприятие.

Вообще депрессия — это ведь совершенно естественное состояние любого мыслящего человека, и тот факт, что в мире до сих пор остается столько позитивистов или даже просто спокойных людей, говорит только о том, что в мире просто дохерища мудозвонов!

Мы проходим миллионы шагов, чтобы стать теми, кто мы есть, научиться быть самими собой. Нас продолжает убивать время, но что может страх потери жизни противопоставить стремлению не прожить ее впустую? И вот ты уже сидишь за компом, вбиваешь мысли, пишешь музыку, сочиняешь мечты, планируешь ближайшие сутки, придумываешь бизнес-план или просто размышляешь над тем, как бы произвести впечатление (если ты еще только в начале пути) на какую-нибудь едва знакомую красотку из параллели, на которую у тебя даже не стоит, потому что ты слюнтяй-тинейджер и мечтаешь лишь о платонической любви. В общем, делаешь что угодно, лишь бы заглушить эту пустоту внутри и хотя бы как-то состояться как личность, как тот, кто может создать нечто такое, что поразит сотни, тысячи и миллионы таких же как ты придурков.

И как после этого не начать прибухивать?

Теперь опять придется размышлять на темы, гложущие все мыслящие умы современности:

— Где найти бабки?

— Как состояться?

— Как успеть сделать все это, не вынимая хуй из известного отверстия, а после найти себе целомудренную девушку, естественно, чтобы породить еще одно такое чудо, которому придется проходить заново нечто подобное, только уже более отвечающее запросам времени?

Я прикрываю глаза, и в моей голове жизнеутверждающе проносится слегка трансформированная фраза классика от философии:

«Все, что нас не убивает, делает сильнее».

Все, что нас не убивает, то убьет позднее…

Я еле разлепляю глаза и прихожу в себя. Валяясь на своей кровати, я оказывается, уснул. Просто отрубился. А сейчас очнулся с тяжелой головой и чувствую очередной прилив, но не бодрости и не гордости, а бадунишка в мое вялое и сонное сознание. Понимая, что это по-прежнему жизнь и никуда она от меня не девалась за эти считаные часы бессознательности, я прикрываюсь отлежанной подушкой и пытаюсь пройти некий курс экспресс-перезагрузки. Мое нутро почему-то реагирует на этот новый день с еще большим отвращением, чем мое сознание. В результате из-под одеяла меня выгоняет не вера в светлое будущее, а банальное алкогольное отравление. Рвотный рефлекс срабатывает на отлично. Я блюю долго, стремительно и чувствую, как мое тело очищается, жаль только поганое чувство блядства через пищеварительные пути не выводится.

После затяжного процесса, опустив свою физиономию в унитаз и облокотившись на него, я чувствую, как легкая прохладная испарина проступает по всему телу, как это обычно бывает после продолжительных инстинктивных мышечных сокращений живота. Отплевавшись и умывшись, я успеваю дойти до дребезжащего какой-то дебильной заводской мелодией телефона и снять трубку:

— Да.

— Какие планы на вечер? Мы тут с Ромой и Ваней хотим пойти поваляться в кальяхе, ты как? Не хочешь?

— Эм… — Я максимально не готов к таким поворотам событий в моей жизни (казалось бы, исключительно нежданным), поэтому теряюсь и мямлю.

— Я знал, что ты не откажешься. Мы планируем в башне «Империя», «Высота 57». Давай в восемь в кальяхе.

Трубка вешается, и мой приятель Даня резко соскакивает c моих дополнительных комментариев насчет вечера. В целом это, наверное, неплохо, в сложившихся ныне обстоятельствах для меня. Моя запредельно бурная мозговая деятельность, разведенная по поводу состоявшегося разговора, плавно перетекает в апатию и желание побездельничать. Я медленно и закономерно принимаю горизонтальное положение на не застеленной кровати. Летняя солнечная радость Москвы, проистекающая за окном, исключительно диссонирует с моим текущим упадническим настроением заключенного, приговоренного к смертной казни.

Память, как и прежде, резко бьет в голову, и мне чудится потребность в анестезии. Я дохожу до кухонного шкафа и обнаруживаю там незаконченную бутылку Captain Morgan. Я понимаю, что сейчас это самое последнее, чем я должен, по идее, заниматься, но идея «клин клином» мне почему-то импонирует сейчас больше всего. Пальцы все помнят, легкий алюминий крышки мягко шелестит в руке, горло обволакивают медленно вливающиеся граммы легализованного наркотика.

Очень хочется музыки, и поэтому я ставлю на рабочем нетбуке первую песню, которая приходит мне в голову, и которая пока еще так сильно мне доставляет. Ею оказывается композиция некоего полуазербайджанца-полуказаха Jah Khalib, которая успела уже на нескольких вписках провантузить мне мозг, включаясь именно в те моменты, когда мы на драйве выходим бухие курить, и теперь я вот уже пару недель бесконечно прусь с этой лирической попсы. Естественно, это мало похоже на решение проблемы. За окном придает яркости очертаниям июль, а моему разбитому сознанию придает настроения вот это художественное произведение:

«Ночь. Нам не до сна. Яркий свет полумесяца

В небесах слепит нас. Время на момент замедлилось.

Блеск волшебных глаз. Накалила меня, закипела страсть.

Нету фраз, не сейчас, словно это наш последний раз.

Между нами нету преград — это больше, чем просто любовь.

Между нами — нет, не игра. Чувства самых лучших сортов.

Нам это ясно без слов. Нам нужно больше огня.

Вдыхаю каждый твой вздох. Этой ночи нету конца.

Детка, all night, прикосновение губ и мы снова летим

Прямо в космос, преодолев суету и людской негатив.

В небе звезды, и мы, забыв обо всем, приближаемся к ним.

Мы несносны, но нас это сносит.

Без лишних вопросов, ты захотела остаться со мной на века.

Не нужен Оскар, мы не актеры и нет никаких амплуа.

Все очень просто, нужен тебе точно так же, как ты мне нужна.

Мы не серьезны, но у нас все так серьезно…»

Дальше я полегчавшим шагом иду в ванную комнату, скидываю с себя все осточертевшее шмотье и ныряю в теплую воду. Включаю на полную очень теплую воду и предпринимаю попытки уйти от роящихся хлеще ос в осиновом гнезде мыслей. Но они никуда не исчезают… Лишь настигают меня, ошпаривая своей правдой.

Мой помутненный рассудок не хочет оправдывать мою нетрезвость, но я пытаюсь найти себе оправдание. Я мотивируюсь тем, что Россия всегда была насквозь пропитана желанием выпить. Этот шлейф безнадеги тянется еще от Рюриковичей и настолько силен, что желание прибухнуть оказывается самым здравым и единственно верным в борьбе за светлое будущее.

Такая фигня начинается примерно после сотой прочитанной книги серьезного содержания — твой мозг полностью и бесповоротно перепрошивается. Ты перестаешь быть собой прошлым и встаешь на другой путь.

Самое сложное при этом — балансировать на грани цинизма и веры во что-нибудь, потому что это быстрее всего тебя убивает, разрушает, но вместе с тем и закаляет, а также позволяет не проживать эту жизнь впустую, жить ее интересно. Жить, меняя себя каждый день по чуть-чуть. Ведь человек постоянно недоволен теми условиями, в которых он существует. И именно порождаемое этим чувством стремление менять все вокруг себя и делает его человеком. И потом ты просто обнаруживаешь себя почитывающим циничные строки Минаева, залечиваешь образовавшиеся раны философскими трактатами и монографиями о любви, саморазвитии и гармонии с самим собой. А синдром отмены, звеня, захлестывает тебя. В итоге ты обнаруживаешь элементарный, но глубоко зарытый факт, что жизнь — это необходимость бесконечно терпеть. А еще раз и навсегда принимаешь и понимаешь, почему тебе должно быть похуй на чье-то мнение.

Поскольку мы биологический вид, жаждущий жить в социуме и находящийся регулярно в крайне тесной взаимосвязи, и при этом над нами довлеет неистребимая мысль о социальном равенстве, то нам часто в жизни приходится выслушивать или читать в свой адрес постороннее мнение разной степени продуманности и глубины. И у меня всегда возникал вопрос, а почему, собственно, мне должно быть не похуй на чье-то мнение?

Как показывает опыт всей человеческой истории, человек всегда был существом достаточно недалеким. А сегодня, как только начали физически вырисовываться такие ништяки как сотовая связь, интернет, некое условное подобие демократии, отдаленные очертания института семьи, да и банально кусок пластмассы в твоем кармане, который решит любую твою проблему и ответит на любой вопрос (надо только научиться им пользоваться), то сразу же развелось так много мнений вокруг, причем по большей части дилетантских, тупых и оголтелых. Каждый почему-то решил пренебречь поговоркой «молчание — золото» и подвылить дерьмеца.

Но я все же задал себе пару простых формул поведения:

1. Не существует правильного и неправильного, равно как плохого и хорошего. Что бы ни было правильным или хорошим, это всегда и только является правильным или хорошим по отношению к чему-то. Исключений нет. Поэтому, как только кто-то с пеной у рта начинает негодующе кого-то критиковать, выражая явное несогласие с визави, стоит задуматься — есть вероятность, что это идиот и он повелся на провокацию.

2. Для того, чтобы на чье-либо мнение было не похуй, необходимо, чтобы этот человек либо уже имел определенное реноме (хотя оно не гарантирует еще ничего), либо же строил свои суждения максимально объективно и адекватно, чтобы заслужить быть не посланным куда подальше.

Вот они, простые и банальные правила этикета в ведении диалога. В результате я пришел к мнению, что мне абсолютно поебать на мнение тех людей, которые грубо, глупо, бесцеремонно, вызывающе и беспардонно начинают проявлять свою любознательность. При этом я довольно искренне, открыто и даже с неким сердоболием всегда шел и иду навстречу людям, которые умеют аккуратно, корректно, грамотно и не хамски обратиться ко мне.

После формулирования для себя этих незыблемых правил ко мне приходит осознание, что я опять нажрался, потому что не смог иначе, и буду вновь себя ненавидеть за это весь оставшийся день.

Часы доходят до семи вечера, я потихоньку выползаю из ванной и начинаю приводить себя в порядок, чтобы успеть прийти на встречу, которая совершенно невольно выпала мне сегодня…

Я захожу в башню «Империя», прохожу к лифту, поднимаюсь на пятьдесят седьмой этаж. Милая метрдотель заботливо выуживает из меня нужную информацию и доводит до столика. За столом собралась святая троица.

Даня, в прошлом одноклассник, чей телефон я случайным образом не стер из своих контактов. Ему двадцать четыре года, он очень хорошо знает английский язык, очень хорошо знает, что надо делать, и при этом до сих пор живет с родителями и каждый раз при нашей встрече хуесосит текущее положение вещей в нашей необъятной. Казалось бы, чего тебе стоит что-то изменить в своей жизни, если для тебя все так очевидно? Но нет. Боязнь неизвестного оказывается сильнее ненависти к родному, неизменному статусу-кво.

Напротив сидит Рома, знакомый с прошлых лет, с кем мы вместе ходили на курсы и абсолютно случайно синхронно табачили на переменах между парами, общаясь на общем языке неопределившейся молодежи. Рома не меньше Дани ненавидит текущее положение вещей в стране и никогда не преминет весьма красноречиво обосрать какую-нибудь из существующих внутренних государственных инициатив. Рома недавно расстался со своей девушкой, аленьким цветочком, с которой был вместе несколько лет, просто потому что он почувствовал, что либеральные ценности переполнили его и он явно хочет поебывать кого-нибудь параллельно. Но все-таки морально этические ценности, залитые ему буквально с молоком матери, не дают спокойно вспоминать об этом расставании. Поэтому он всего лишь в два раза сильнее, чем Даня, хуесосит текущее положение вещей в стране. У него черный подержанный лексус за лям с небольшим — подарок бати, заработавшим в период перестройки неплохой капитал, но его амбиций это нисколько не умаляет.

Третьим за столом я вижу Ваню, нашего общего знакомого из детства. Про Ваню я особо ничего не знаю, помню только, что мы уже несколько лет друг друга не видели, но, зная общий настрой остальных, почти уверен, что хвалебных речей о проистекающей кругом действительности от него услышать тоже особо не придется.

Таким все и представляется, повестка дня на ближайший час задана, и я ожидаю услышать что-нибудь новенькое.

Вообще, все, что касается любви или ненависти к своей собственной стране, родившей, вскормившей и воспитавшей тебя, у меня формулируется в одном простом предложении: «Если ты думаешь, что где-то проще, то почему ты до сих пор не там?». Знаете, из всех утюгов ведь остопиздила эта фраза «хорошо там, где нас нет». Но глупые люди почему-то не задумываются на этот счет. Нашему человеку проще порассуждать на тему поганости власти, бесчестия чиновников, беспросветности будущего и обосрать вообще все что можно, только не себя. Но набраться смелости, подойти к зеркалу и сказать «сам мудак» — на это у него не хватает мозгов.

Ведь так просто найти причину всех своих бед в самом себе, но наше избалованное советами население особо сильно не изменилось за последнюю четверть века. Все то же хамство, глупость, разгильдяйство и раболепие только уже совершенно на другом качественном уровне. Бесплатное образование в школе и ВУЗе получено, но вся эта гниль все еще не выветрилась из рабского крестьянского сознания. Появились лишь те, кто почему-то бросаются искать грань дозволенного государством сквернословия, потом удивляясь, что они ее все-таки нашли. Бедные оголтелые оппозиционеры лишь только провоцируют и без того бурно развитую эмиграцию лучших умов.

Я здороваюсь со всеми открыто и вежливо. Естественно, эта грязь вываливается наружу, и я, естественно, не удивлен этому.

— Дань, — продолжает Рома при мне свою тираду, разделяя общие настроения своего собеседника, — на днях прикрыли стопхамовцев, слышал? Лошары просто.

— А че? Ну, они делают, конечно, незаконную и бесящую хуйню, но в целом делают ведь шоу, почему бы и нет.

— Ну, шоу да, но тут эта история с моим батей произошла, прикинь? Буквально на днях он припарковался на проспекте. Они его обступили, наклеили наклейку, сняли на видео, еще и видео выложили. Ну, то есть совсем ебанутые.

Тут я понимаю, что семейное самолюбие Ромы (как, в общем-то, и любого человека на его месте) нехило так задето. Трудно ведь признать очевидные вещи.

Дальше продолжается препарирование этих наших современников, изъявивших желание стимулировать эволюцию культуры и бороться за отсутствие средств перемещения на выложенных камнем локациях для пешеходов. Происходит это довольно забавным образом, потому что ведут диспут только Даня с Ромой, и его вряд ли можно было бы назвать каким-то научным, поскольку обилие ненормативной лексики угандошило бы любую защиту этой диссертации.

Постепенно защита принимает все более пассивный темп и почти сдувается. Тут в игру вступает Ваня, который знакомит всех нас с миром Юго-Восточной Азии, где он недавно побывал. Причем этот мир у него оказался достаточно пошл и потому банален, потому что так много траха ни в чьем рассказе про зарубежные страны я еще не слышал. Понятно, конечно, что секс есть неотъемлемая, если не сказать наиважнейшая часть жизни до двадцати пяти, но я до этого не знавал людей, которые бы трахались фактически в ежедневном режиме и каждый раз с новой девушкой. Мне даже пришла на ум идея, что если бы Ване вместо секса каждая из азиатских нимф дарила магнитик, то у него на холодильнике собрался бы целый букет. Кстати букета Ване, судя по рассказам о его похождениях, удалось избежать, чем он был неизмеримо горд.

Между тем бар забит под завязку, как-никак вечер пятницы, и мне даже не верится, что я попал в этот паноптикум настолько случайно. Все же это гораздо более интересный вариант, чем если бы я просто набрал девушке по имени Полина и поехал бы очень мило и продолжительно трахаться куда-то на окраину. При мысли о ее нежных прикосновениях меня слегка потряхивает и коробит, потому что этого, оказывается, действительно очень сильно хочется. Воистину, центр принятия решений любого половозрелого молодого парня болтается между ног.

Меня отвлекает следующая тема, поднятая за столом. Причем она вполне даже пересекается с моими мыслями. Ребята вспоминают про одноклассниц и однокурсниц, начинают считать, как много из них уже обзавелось потомством, сопоставляют эту цифру с количеством свадеб, бракоразводных процессов, умножают на степень похотливости этих самых ненаглядных и приходят к выводу, что большинство из дам имеют крайне пониженную социальную ответственность. При том, что тема обсасывается долго и весьма подробно, никто из присутствующих почему-то не обращает внимание на свою пониженную индивидуальную ответственность.

Если женщина с пониженной социальной ответственностью, то есть не переживающая за здоровье общества, — это шлюха, то мужчина с пониженной индивидуальной ответственностью — это (как максимум) не особо умный, не особо целеустремленный, посредственный, вялый, поверхностный, неудачливый лузер. Окружение формирует человека, темы формируют настроение, и мне кажется, что сегодняшняя встреча оставит в моей памяти только неприятное амбре, как если бы я наступил ногой в экскременты. Стоит признать, что, судя по всему, большая часть людей из моей прошлой жизни оказывается на поверку дешевыми и скучными неудачниками, которым не хватает мозгов сделать из себя что-то большее.

В конечном счете ведь все сводится к тому, чтобы быть лидером. Не важно, на рынке, в компании, в классе, в ВУЗе, на чемпионате, в любом коллективе, в любой идее, в конце концов. Во всем. Быть лидером — значит быть успешным. А философия успеха в нашем две тысячи каком-то году уже довольно плотно закрепилась в умах молодых, стремительных и активных. Я бы даже сказал, что сегодня ее ренессанс. Если ты не первый, ты лузер. А лузерам оправдания нет. Если ты не готов выкладываться на двести процентов в борьбе за свою идею, в погоне за своим счастьем, в поисках своей любви, в битве за место под солнцем хотя бы, то как вообще ты можешь без презрения смотреть на себя в зеркало по утрам? Перфекционизм как стиль жизни, идеализм как форма мышления.

И в данный момент наша компания половозрелых мужиков, собравшаяся по-взрослому оттянуться в заведении, напоминает мне скорее кружок кройки и шитья, в котором собрались какие-то пожилые бабехи, хающие государство за плохие условия проживания, жалующиеся на поганый отдых стоимостью в несколько косых зелени, и ругающие молодежь (наших ровесников) за блядство и недостаточное сходство с тем, какими они были в свое время. Я буквально ощущаю, как менопауза постигает меня. Мое далеко не первое по счету пиво, заказанное у активно отрабатывающей свои чаевые официантки, заставляет меня сегодня скорее грустить и смотреть правде в глаза.

Я сижу крайним у окна, облокотив голову на руку, и перевожу взгляд на Москву, которую видно с -дцатых этажей Москва-Сити лучше, чем из любого маленького окошка панельного дома спального района сквозь непроглядные клубы истлевшего вещества, запрещенного где-то в высоких кабинетах. Отсюда она представляется мне до боли близкой и в то же время далекой.

Москва, город погибшей надежды, похороненной мечты и разбитой жизни. Город цинизма, нищеты и двух майбахов в одно рыло. Пестрящий дорогими шмотками продажного тела и смердящий зловонным перегаром необузданной души. Город, где в одночасье можно и проиграть, и выиграть все. Где забывают про дружбу, любовь, благородство, достоинство, честь, но тем не менее где всегда находится близкий человек, который поддержит тебя, поможет, подскажет, вступится и даже нахуярит кому-нибудь, кто обидит тебя, если ты немощен и не в состоянии принять удар судьбы.

Как много скопилось в одном месте продажности, глупости, беспринципности, грубости, тоски, безнадежности, соленых слез вечных потерь и вместе с тем отваги, упорства, беспрецедентности, уважения, памяти, таланта, силы и стойкости убеждений. Прямо концентрация всего самого-самого в нашем обществе — самых сильных чувств и самых лютых человеческих комплексов.

Как сильно, оказывается, до дрожи в пальцах можно любить кого-то и потом не менее цинично, без единой эмоции на лице предать и отречься от этого человека. Это все Москва.

Как много здесь взросло людей, которые ежедневно видели эту картину увядающих новостроек, аккуратно и бестолково поставленных в ряд, как бы намекая, что здесь будет захоронено следующее поколение, а то, которое сможет уцелеть, скорее всего уедет отсюда в те другие более свободолюбивые, зрелые и воспитанные миры. Как много убито, искалечено, пропито, скурено, пронюхано, посажено и сгноено в этих одиночных бетонных камерах людей, их судеб, их убеждений, их верований в лучшее и их попыток сделать этот мир лучше. Как сильно кричали мои родители, когда пытались отучить меня от всех этих гнусных привычек молодости, пока они еще не были привычками. Но уже тогда они-то знали, что начало конца положено. Как горько я рыдал, когда обнаружил первую любовь безответной, мечты разбитыми, планы несостоявшимися, надежды разрушенными, а кулаки разбитыми в кровь о кафельные стены в ванной комнате.

Все эти дети долго сопротивлялись всем этим глупостям, сложностям и прочим вещам, но, однако же, дурное дело не хитрое — все поддались слабостям, которые навязывал им этот мир. В результате итог один.

А потом они росли, кое-как мужали, становились старше, занимали кто как мог в меру своей бездарности должности, позиции, места, и, уже давно и наглухо испорченные этими девяностыми и нулевыми, продолжали развивать и длить в себе эти пороки, слабости и привычки, настолько присущие человеческому существу.

Так закалялась сталь и так умирала нация.

Последние десятилетия в связи с появлением новых технологий и безудержным ростом уровня образованности людей, а вместе с ним и закономерным ростом лентяйства и нежелания ничем заниматься, я наблюдаю, как в целом отношения между людьми истощаются, гаснут, меркнут. Происходит кризис человеческих взаимоотношений.

Человек местами поумнел, приобрел досуг пофигиста, обнаружил эту жизнь слишком сложной, опасной, страшной и перестал тяготеть к другому человеку. Именно поэтому в наиболее развитых городах наиболее прогрессивных стран превалирующее большинство людей (50-60-70%) являются одинокими, не ходят на свидания, не хотят жениться, заводить детей, сокращают количество работников в коллективе или вообще работают самостоятельно, избегают встреч, — иными словами отрешаются от любого общества.

Выглядит это логично. У тебя сегодня есть все инструменты для того, чтобы ничем не заниматься или заниматься по минимуму. При этом не хочется иметь никаких отношений ни с кем вокруг себя, ни по какому поводу. Не хочется никому доверять, отдаваться на откуп, дружить или (прости господи) любить. Столько нервов и эмоций будет потрачено при неудачном стечении обстоятельств, что куда проще не иметь отношений в принципе. Поэтому современная семья состоит из одного человека.

Мы докуриваем кальян, я допиваю пиво, расплачиваюсь за себя и под предлогом того, что у меня завтра рано утром важная встреча, заказываю такси…

8. Перемен требуют наши сердца

Cos’ it’s a bittersweet symphony this life…

Trying to make ends meet, you’re a slave to the money then you die.

I’ll take you down the only road I’ve ever been down…

You know the one that takes you to the places where all the veins meet, yeah.

The Verve

— Слушай, хочу обсудить с тобой очень важный вопрос, который уже назрел к текущему моменту, и его надо как-то решать. Я все обдумал и считаю возможным предложить это только тебе.

После этих слов Вячеслав Викторович слегка медлит и отводит взгляд, как будто пытаясь выбрать наиболее подходящую долю секунды, чтобы озвучить свое видение ситуации:

— На текущий момент наше южное направление претерпевает не самую лучшую эпоху. Мы потеряли часть позиций по Краснодарскому краю, я уже не говорю о том, какой, прямо скажем, трындец происходит в Крыму. Учитывая политическую ситуацию и экономическую, я, проведя анализ, четко понял, что без человека, который станет драйвером всей этой истории и наладит работу на месте… я б даже сказал вдохнет в нее жизнь… мы скорее всего потеряем эти направления, которые, по всей видимости, имеют все основания стать ведущими направлениями российской туриндустрии.

Я внимательно слежу за мимикой, жестами, а самое главное интонацией и формулировками ВВ. По первым предложениям я уже понял, что он собирается мне предложить, он только лишь договаривает те мысли, которые висят в воздухе.

— Поэтому я хочу предложить тебе, как нашему довольно опытному и вместе с тем молодому и амбициозному сотруднику, не теряя из вида твои заслуги как нашего директора по маркетингу и учитывая весь твой опыт и все твои навыки… — ВВ на этом моменте старательно подбирает нужные слова для буквального ангажирования меня под свои знамена, — возглавить наш крымский офис, при этом активно заняться нашим южным направлением в целом.

Я делаю вид активно раздумывающего человека, а ВВ тем временем берет паузу, чтобы подготовить четко аргументированное объяснение своему предложению, чтобы это выглядело максимально логичным и разумным предложением, от которого практически невозможно отказаться. Какие-то секунды его взгляд скользит по широкому столу из черного дуба, его лицо отражает очень много эмоций, пытаясь создать предельно убедительный анфас. В результате он просто начинает сыпать аргументами:

— Поговорим на чистоту, смотри. Понимаешь, я очень долго думал на счет этого предложения, и честно говоря, c учетом всех факторов, я понял, что ты обладаешь всеми необходимыми навыками для этого. Я бы, конечно, мог предложить это Славе, но он скорее гонится за статусом, и поэтому не согласится жить в регионе. Я бы мог предложить это Ирине, но ее амбиции имеют мало общего с нашей приземленной действительностью. Она скорее посчитает это оскорблением. Она может лезть из кожи вон, пытаясь выбить для нас какой-нибудь шальной госзаказ по тендеру, она может прибавить своей экспрессивностью (я сразу же меняю это слово в голове на «стервозностью») нам конкурентного преимущества или производить впечатление уникального топ-менеджера, но заняться реальным развитием направления и погрузиться в это с головой… Я не готов ей доверить. Женю и Макса я не рассматриваю в принципе на эту позицию. Славе я предложу это в том случае, если ты не согласишься.

Произнеся такую весьма искреннюю тираду и вскрыв многие свои карты, ВВ берет паузу и, пристально изучая мою реакцию, говорит на посошок:

— Вот вкратце мое предложение, что скажешь?

Я молчу, медленно обдумывая ситуацию. Я точно знаю, что жизнь в Москве меня более чем устраивает, особенно учитывая перспективу кардинальной смены жизненной парадигмы. Меня уже достаточно пригрело мое место, нравится практически все, что мне предложено судьбой и в данном случае компанией. Я замечаю, что в каком-то смысле даже начинаю искать фантомные плюсы всех сторон своей жизни и пытаюсь найти оправдания, чтобы моментально возразить, опротестовать и отказаться от предложенного. В целом я ощущаю, что человек всегда максимально резко воспринимает любое предложение об изменении своей жизни, особенно такое радикальное. Я раздумываю какое-то время, находясь под пристальным вниманием владельца компании, затем решаюсь произнести:

— Вячеслав Викторович, если не возражаете, я, пожалуй, возьму паузу для размышления. Ваше предложение… — раздумываю я над продолжением, — …довольно интересное, однако я не могу мгновенно выдать вам ответ, я надеюсь, вы меня понимаете.

ВВ, как мудрый руководитель, опытный боец и тонкий психолог, узрев отсутствие в моей реакции резких отрицаний, моментально cмягчается во всех смыслах и произносит:

— Да, конечно. Я все понимаю, сколько тебе нужно времени, чтобы дать ответ?

Я думаю.

— Дайте мне эти выходные, думаю, что на следующей неделе я отвечу уже определенно.

ВВ явно положительно реагирует на мою реакцию и для подстегивания процесса сообщает:

— Да, конечно, я понимаю, буду ждать. Однако учти, — тут он становится опять крайне серьезным и непререкаемым. — Предложение эксклюзивное, и в данных обстоятельствах фактически переломное для нашей компании. Поэтому скажу тебе следующее: я определенно найду человека для этого задания. Мне безусловно хотелось бы, чтобы это был именно ты. Но если ты откажешься, я обязательно учту это в будущем. — Последний тезис ВВ произносит таким тоном, что мне становится абсолютно понятно, как именно это отразится на моем будущем. — И уверен, есть достаточное количество людей, которые точно будут не против стать директором нашего крымского филиала.

Я выдерживаю некоторую паузу, после произношу:

— Я вас услышал, Вячеслав Викторович. В понедельник дам ответ.

Я поднимаюсь из-за стола и уверенным шагом выхожу из кабинета.

Я беру паузу, спускаюсь вниз к выходу и поэтапно выкуриваю две сигареты подряд. Чувствую легкое перенапряжение и мощнейшую концентрацию на услышанном. Пока проходят минуты с зажатой в пальцах сигаретой и активно циркулирующим дымом в моих легких, я тщательно обдумываю все услышанное и, как обычно это бывает, пытаюсь прийти по горячим следам к наиболее верному решению в данной ситуации. Но ничего не получается: предлагаемые изменения в жизни слишком кардинальны, чтобы можно было их быстро переварить и сделать вывод.

Я поднимаюсь к себе, вваливаюсь в кабинет и падаю за рабочий стол. Нахожу в себе силы вынырнуть из этого ощущения одержимости текущими делами, опрокидываюсь на спинку офисного кресла и опираюсь затылком о стену. Почти мгновенно чувство бессилия, сменяющее усталость, завладевает мной, и в эти секунды я думаю, что, наверное, самым обидным в жизни будет тот момент, когда спустя долгие годы упертого ебашилова с преследованием всех мыслимых и немыслимых целей, придуманных человеческим разумом, тебя вдруг осенит — кажется, вот она, точка невозврата. Ты уже выжил из себя все самые сочные годы. Но вдруг оказывается, что ты даже не можешь оценить, чего ты достиг, потому что в пути растерял все свои добродетели, стер все свои внутренние рецепторы успеха. Стоило ли оно того? Да и достиг ли ты чего-то вообще? Это даже неприятнее, чем понять, что ты проиграл. Хотя в любом случае будет пустота, одна другой глубже. И я понимаю, что то, что происходит сейчас в моей жизни, неизбежно. Этого не миновать всем взрослым, когда они затевают эту циничную игру. Цинизм, он как рак — узнаешь о нем, когда уже поздно, да и не слышал, чтобы от него излечивались на последней стадии.

Во мне происходит переломный момент. Когда жизнь все-таки вынуждает тебя задуматься о ней, провести кардинальный анализ твоего состояния, в которое ты себя погрузил на текущий момент, результатов, к которым ты пришел, людей, которыми ты окружил себя, и проектов, которые ты затеял. Это довольно сильно бьет по моей психике, даже глаз нервно дергается.

Я понимаю, что мне надо выйти. Я встаю со своего кресла, как будто все по плану, медленно иду в уборную. По дороге сворачиваю к выходу из офиса. Через несколько мгновений и пролетов я нахожу укромный уголок на другом этаже пожарной лестницы, которую какой-то хороший человек (явно по распиздяйству) оставил открытой. Сбоку от пролетов стоит прижатый к стене офисный стол. Я почему-то машинально сажусь на него. Мой поступок кажется мне совершенно естественным. Любой человек, находящийся в неопределенном состоянии духа, просто обязан сесть на спизженный откуда-то и поставленный на пожарную лестницу стол в офисном здании. Прекрасное решение всех проблем.

Как ни странно, мне становится немного легче, особенно когда я нащупываю у себя в подкладке пиджака завалявшуюся электронную сигарету и закуриваю. Атмосфера вокруг меня заполняется паром, а мой организм — никотином.

Меня коробит всего напрочь. Остатки былой инфантильности, бешеный цинизм, доведенный до абсолютизма, просто пожирают меня изнутри, и все это вкупе со всем опытом, который мне удалось впитать в себя за все эти недолгие двадцать пять лет. Мне хочется бешено орать, смеяться и реветь одновременно. Степень накатившего эмоционального исступления начинает зашкаливать. Меня передергивает от всего того, что со мной происходит.

Еще секунды я смотрю в одну точку, затем меня пробивает на истошный плач с нескончаемым десятиминутным градом из глаз. Лицо каким-то механическим образом оживляется и скукоживается, брови хмурятся, уголки рта не в силах стоять на одном месте. Ручьи струятся из глаз, я хлюпаю и шмыгаю носом — меня натурально разрывает от горечи. При этом я слышу, что несколькими пролетам выше кто-то негромко разговаривает, видимо, наперекор правилам выйдя покурить. Но мне на это абсолютно похуй. Меня скручивает всего от конвульсий и позывов моей все еще разлагающейся совести.

Странно, мне казалось, что за все эти годы жизни и все эти страницы прочитанной литературы я сделался сухарем, наглухо бесчувственным, без всех этих соплей, наматываемых на кулак маменькиными сынками в тепличных условиях.

Сука, и зачем нужно было рождаться, если смысл жизни только в том, чтобы его не искать? А ты, как безбожный идеалист, при всем желании не можешь изменить оглавление своей собственной жизни, не можешь стать до конца тем, кем, как ты понял, надо здесь быть.

Я абсолютный продукт своего времени, при этом каждый день живущий в одной парадигме и исполняющий один и тот же нарратив — результат превыше всего.

Меня всего испещряют все эти особенности современной мегаполисной жизни, лишенной, как никогда, смысла. Почему все сложилось именно так? Я манагер, пытающийся изо дня в день подавить в себе совершенно любое положительное чувство, просто чтобы думать только головой. Вокруг меня абсолютно такие же люди, оставившие свои лучшие годы там, куда судьба не направляет свои дары для поощрения.

С очень четким ощущением текущего момента, лишенный сердца, я сижу с покрасневшим лицом, по которому размазаны моими грязными руками белого воротничка слезы.

Плакать уже не хочется. Хочется, чтобы какая-нибудь большегрудая нимфа заласкала меня в своих объятиях и внутри утихла боль, настолько нестерпимая. УЙДИ, СУКА, ПРОШУ ТЕБЯ!

Все эти мысли проносятся в моей голове, пока я сижу, поджав ноги, на столе и смотрю в вечность. Как же меня заебала эта жизнь с ее непреложными законами, с ее блядством ради места под солнцем, с ее милым лицемерием ради приятного траха, с ее бездуховностью и безлюбовностью, присущей всем и вся. И самое больное и страшное — это осознавать и понимать все это, быть свидетелем этому всему, невольным участником этого преступления.

Какое-то время назад, когда я в этом окончательно убедился на примере своей жизни, поймал себя на мысли, что сегодня бóльшая часть прогрессивной молодежи (да и раньше, наверное, было так), взрослея, меняет парадигму восприятия, и основной движущей силой в жизни становится получение за свое действие не эмоции, а интереса. Проще говоря, прицел сбивается с эмоций от жизни на интерес к жизни. Это происходит в разном возрасте, не мгновенно и не у всех.

Это, конечно же, напрямую связано с уровнем интеллекта, умением мыслить оценочно и критически. Все, что раньше воспринималось исключительно из желания получить положительную эмоцию как некое успокоительное средство для организма, сейчас полностью рассматривается в ключе изучения чего-то, извлечения какого-то интересного контекста, получения правды, докапывания до истины, ну или банально приобретения выгоды.

Эмоции же после этой перемены становятся всего лишь инструментом в твоей жизни. Ты используешь их как для управления собственным настроением, так и по назначению: чтобы просто отдохнуть, дать волю чувствам и под какой-нибудь шашлычок на какой-нибудь даче от души поржать над чем-нибудь. Потому что если этого не сделать, то от эмоциональных потрясений, стрессов и переживаний современности можно просто однажды скопытиться.

Я глотаю слезы так минут двадцать, развозя ручьи по лицу рукавом. Состояние наихуевейшее. Я знал до этого, что все люди страдают, но не знал, что каждый страдает по-своему.

Вдруг я чувствую через подкладку пиджака вибрацию и медленно вынимаю телефон. Вижу, что звонит Катя, и, понимая, что я не могу не ответить, прокашливаюсь, проговариваю «раз-раз», пытаясь привести свой голос в норму, чтобы не звучать сопливым нытиком, и нажимаю зеленую. Луч солнца прорезается сквозь запыленное окно.

— Да…

— Алло, привет… Сейчас вышла на обед, жутко устала, заказала себе ланч в каком-то итальянском ресторанчике в центре и… вспомнила, что мы с тобой сидели когда-то здесь, общались… вот, решила позвонить. Ты не занят?

— Да, все отлично, — нагло вру я, пытаясь контролировать свой голос, чтобы он не скакал.

— Как твои дела?

— Дела лучше всех. Вот тоже вышел на лестничную клетку, присел на вынесенный сюда зачем-то стол. Сижу, сублимирую понемногу, размышляю над тем, куда меня завела моя жизнь.

— О, здорово! — Слышу я повеселевший голос Кати. — Я тоже сейчас в таком состоянии, когда давненько уже не отдыхала, занимаюсь отелями, знаешь… Выкладываюсь на полную, учредители требуют невозможного, стараюсь давать им максимум, но не все идет гладко. Поругалась сегодня с администратором, чуть не уволила. Поняла, что в целом в ситуации виноваты скорее мои нервы, поэтому заморозила ситуацию и вот вышла…

— Ясненько. Слушай, Кать, ты не представляешь, как я рад твоему звонку… Из всех возможных ситуаций мне выпала та, в которой ты позвонила мне в самый подходящий момент. Мне сейчас почему-то так паршиво. Накопленный стресс, знаешь, атаковал меня вместе с навалившимися проблемами, плюс скелеты в шкафу, ну и так далее… Вот сижу думаю, что со всем этим делать. Не послать ли мне все к чертям и уволиться? Так все достало…

— Красота в глазах смотрящего… Не переживай, все обязательно наладится, это неизбежно.

Мы еще какое-то время говорим обо всяких житейских мелочах, проблемах, ситуациях, потом аккуратно прощаемся, и я вновь остаюсь один на один со своей жизнью.

Тут я слышу, как кто-то спускается ко мне сверху. Я отчеканено встаю, словно готовился к этому всю свою жизнь, и целенаправленным шагом иду в туалет, по дороге быстро пытаясь убрать все видимые последствия расклеивания — вытираю щеки рукавами и растираю глаза. В туалете я еще несколько минут стою с включенной ледяной водой, умываю лицо, и, облокотившись на раковину, смотрю на свое отражение в зеркале. То, что я там вижу, не поддается описанию, потому как явно то, что мне там представляется, далеко от того, кем человек вообще когда-либо хочет являться.

Да уж, воистину, все взрослые — дети, только скрывает это каждый по-своему.

Через час я отписываю генеральному, что договорился о встрече через полчаса, и выхожу из офиса.

9. Смена парадигмы

But she don’t know you like I know you Slim, no one does

She don’t know what it was like for people like us growing up.

Eminem Stan

Необходимость — лучший учитель.

О. Тиньков

Вообще, цифры на календаре — очень упрямая штука. Ты можешь всю свою жизнь потратить на что-то важное, но в результате окажется, что ты просадил ее задаром. Никогда ведь особо не задумываешься о том, что дни твои пролетают как песок сквозь пальцы, а жизнь — настолько мимолетная штука, что, пожалуй, и не стоит никого тут запоминать. Потому что все рано или поздно исчезнет и всех не станет. В жизни ведь не бывает хороших концовок.

Ты живешь, и каждый следующий день рождения отмечаешь, как день, который приближает тебя к чему-то судьбоносному. Но все, что ты можешь лицезреть по итогу своей быстро текущей жизни, — это то, что завещал нам кодекс самураев: «В делах повседневных думай о смерти, и слово это носи в своем сердце».

Я сижу в платной московской поликлинике на приеме у гастроэнтеролога. Молодой мужчина лет тридцати спрашивает, какого рода помощь мне необходима. Я рассказываю ему довольно развернуто свою историю болезни, попутно сообщая всю информацию для анамнеза.

Говорю, что уже два года как бухаю каждый день довольно много, что счастья мой хилый организм особо никогда не испытывал, кроме редких приступов оргазма, полученных в обнимку с какой-нибудь продажной нимфой; что это понятие скорее метафизическое, чем реальное; что в любовь перестал верить уже давно, как только несколько раз подряд меня бросил любимый человек, и я забил на всю эту бестолковую хуйню; что в Бога меня никогда толком и не учили верить, и что я пришел к нему только спустя эти долгие прожженные, циничные годы, но вот только во мне накопилось слишком много знаний, чтобы я так просто отдал ему свою судьбу; а благородных милых дам интересных для общения в моей жизни толком и не осталось. В целом я сообщаю ему, что мое состояние умеренно положительное, и скорее всего я не умру в ближайшие годы, но по моему самочувствию нанесен непоправимый урон обилием нахлынувших отовсюду убойных знаний. Раньше мою жизнь заполняла щемящая неопределенность, которая позволяла оставаться счастливым. Она понемногу рассасывалась, уступая место определенности, которая, в конечном счете, расставила все по местам и сделала все слишком буквальным.

Гастроэнтеролог Андрей Анатольевич, честный российский наемный профессионал, искренне любящий свою родину, ответственно получивший свою корочку в высшем учебном заведении, почти почетный гражданин, достаточно быстро реагирует на мое положение, и выражение его лица быстро меняется в сторону умеренно сострадающего. Он прекрасно понимает, что я пришел скорее за помощью психологической, нежели за реальным физическим вмешательством в свой организм и уж тем более в живущий своей не самой здоровой жизнью желудочно-кишечный тракт. Тем не менее, он, как и любой добросовестный специалист, все же выписывает мне направления на сдачу ряда анализов, в том числе на ВИЧ и сифилис. Он, понимающе кивая головой, сообщает, что подобные проблемы у молодежи в последние годы стали достаточно популярной тенденцией, и произносит сакраментальную фразу:

— К сожалению, в наше время довольно много молодых людей в поисках лучшей доли, в попытках добиться чего-то действительно существенно растрачивают свое здоровье. В результате оказываются вот здесь, на этом самом кресле. — Тут он приободряется и c просветлевшим лицом продолжает: — Но, тем не менее, все-таки многие из них достигают своего, и нередко приходят сюда хоть и печальными, но счастливыми, чего и вам желаю.

Его речь меня трогает, пусть даже я не слишком глубоко ее принимаю. Значит, есть те, кто проходит, как и я, не самые приятные испытания в своей жизни в одиночку. И кто-то даже все-таки справляется с ними. Очевидно человечество обречено на успех.

Эта внезапная мысль поражает меня. Я сижу со своим недугом в кресле и пытаюсь все переосмыслить, пока моя печень деформируется. Непередаваемо чувствовать положительные изменения в одной части своего организма, пока ощутимые изменения в другой тебя буквально убивают.

Я выхожу из кабинета, спускаюсь по ступеням, и лето высасывает меня из этих душных застенок на столичную улицу одного из спальных районов. Я утопаю в солнце, пока плыву до ближайшего метро.

Спустившись туда, я застаю как раз тот момент, когда оба поезда отъезжают от станции и пропадают в тоннеле. Я стою, смотрю вслед растворившемуся во тьме составу и размышляю.

Забавно, метро придумано для того, чтобы ускорять человека на пути к его целям путем сокращения времени на ежедневные физические перемещения, а в результате человек становится заложником одних и тех же маршрутов, этой кабалы бесконечных одинаковых тоннелей, приводящих его в одни и те же места. По сути к одним и тем же результатам.

Пока я осознаю этот весьма очевидный факт, следующий состав останавливается, и открываются двери. Я интуитивно поднимаю ногу, чтобы сделать шаг вперед, но затем, после сиюминутного прозрения, отстраняюсь и поспешно покидаю платформу, стремясь вырваться обратно к солнцу.

Поднявшись на поверхность, я машинально пытаюсь заказать Яндекс-такси, но что-то не дает моему пальцу нажать на нужную клавишу. Я ловлю тождественное ощущение продуманности и предрешенности моего поступка. Поэтому вырубаю телефон и просто иду в сторону центра, наслаждаясь своей способностью ходить пешком.

Это делает мой выбор. Я набираю телефон шефа. Проходит несколько растянутых гудков, которые позволяют себе делать, пожалуй, только владельцы компаний, и раздается уверенный жизнеутверждающий голос. Я достаточно твёрдо озвучиваю свое созревшее решение:

— Вячеслав Викторович, здравствуйте! На счет вашего предложения. Я согласен.

Мой вылет почти сразу становится запланированным, и мне приобретают билеты на самолет, который вылетает через неделю. А до тех пор я беру отпуск, чтобы детально разобраться с тем недоразумением, которое осталось от моей жизни.

На следующий день я просыпаюсь почему-то рано, часов в семь, какое-то непродолжительное время навожу марафет, хожу по пустой квартире, в попытке найти причины остаться, но нигде их не обнаруживаю. В моей голове царит какая-то отрешенность. Все кажется мне таким чужим, не стоящим ничего, не стоящим того, чтобы за это сражаться.

Затем сажусь за компьютер, рабочий стол открывает передо мной бесконечные возможности для построения своей жизни. Я верчу в руках рабочую флешку с кодом блокировки, на которую записано без малого, пожалуй, все мое прошлое, и весит оно не больше двадцати пяти грамм. Засовываю ее в USB-гнездо и набираю код. Окно открывается, на нем отображается несколько папок: «Бизнес», «Личное», «Публицистика» и прочие, менее важные.

Я сижу, уткнувшись взглядом в экран, и пытаюсь понять, что конкретно из того, что к сегодняшнему дню осталось на накопителе, нуждается в корректировке. Сдается мне, все надо начинать с чистого листа. Так проходит какое-то время, за окном между тем уже вовсю светит солнце, сопровождая новый день.

Затем, не найдя в себе ни сил, ни идей как-то скорректировать свою жизнь на будущее, я включаю в колонках довольно громко песню «Дожди-пистолеты», достаю со шкафа свою недавно приобретенную большую черную сумку, раскрываю ее посреди комнаты и сажусь перед ней на кровать, безмолвно глядя в пустоту. Я сижу так какое-то время, пытаясь заставить себя думать на счет перемен в своей жизни. Внутреннее решение уже вроде бы принято, но мое подсознание еще противится этому и никак не хочет меня слушать. Кажется, движение вперед однозначно необходимо и даже зовет мой весьма молодой организм в бой, но фрустрация, прокрастинация и остальные модные словечки безапелляционно проводят в моей голове политику бездумности, безделья и никак не дают мне собраться.

Странно, я всю свою жизнь учусь делать все вовремя, подстраиваться и успевать в этом мире своевременности и сиюминутности. Жизнь с течением времени и возраста непрестанно подгоняет ускорять темп, развивать многозадачность и ебашить миллион дел за день. А конкретно сегодня я всю утро трачу впустую, на всякую чушь: не так-то и легко запихнуть двадцать пять лет жизни в двадцать три килограмма разрешенного багажа.

Я дожил до того возраста, когда понимаешь, что все самые пиздатые вещи происходят в ретроспективе. И насладиться ты можешь только тем, что они прошли. На душе остались смешанные чувства — некий коктейль вперемешку с грустью, местами жгучей болью и обильно разбавленный романтизмом, продекларированным классиками и постклассиками и впитанным неокрепшим юным умом во втором десятилетии своего существования в попытках чем-то себя занять.

В конце концов за два часа у меня получается нашурудить какие-то обиходные вещи, которые я однозначно решаю взять с собой. Помимо всего остального, в моем чемодане оказываются: средство для благотворной стимуляции носовых рецепторов других людей; средство для избежания влаги, притягиваемой силой притяжения; средство для впитывания всех ненужных субстанций; средства для сохранения телом температуры при минусовом показании термометра; средства для занятия организма спортом; различные базовые лечащие средства; средства по уходу за организмом во всех ипостасях его существования.

Про обычную одежду я даже не говорю, ее у меня в достатке на каждый день недели, потому как баталии сегодня идут ведь уже не на полях брани, а в офисных помещениях, на выставках и в переговорных между ответственными лицами тех или иных экономических боевых подразделений. И я, будучи одной из ведущих боевых единиц на передовых, вынужден одеваться пусть даже не по прописанному уставу компании, а по некоему негласному бизнес-этикету, позволяющему мне выглядеть таким образом, который бы (самое главное) обеспечивал мне всегда беспроигрышность и результативность переговорных процессов. И в моем случае по форме номер четыре — значит быть одетым в зауженные джинсы с ремнем, одноцветную футболку, одноцветный джемпер и кроссовки Adidas Stan Smith. Обыкновенная военная униформа сверхсовременного образца.

Собрав с горем пополам чемодан, я ложусь на кровать и смотрю обреченно в потолок. У вас бывало такое, что и уйти не можете, и остаться?

После двадцати возраст рассеивается. Пожалуй, это единственное, что рассеивается, рассасывается или проходит после двадцати. Остальное становится только все более очевидным, неизбежным и довлеющим. Во всяком случае хмурое небо над терминалом D в Шереметьево не спешило никуда деваться.

Я приезжаю по выработанной привычке за пару часов до рейса. Меня сюда довозит странный молчаливый таксист какой-то ближневосточной национальности, словно своей молчаливой плавной ездой сопровождает меня в последний путь. Побыстрее пройдя все необходимые процедуры перед полетом, я нахожу первый попавшийся бизнес-зал, набираю себе снеков с пивом и усаживаюсь на свободное место с видом на взлетно-посадочную полосу. Отсюда особенно хорошо заметна несостоятельность человеческих обещаний в тех или иных ситуациях быть вместе несмотря ни на что, особенно когда ты видишь, с какой бесперебойной регулярностью эти металлические перевозчики ограниченного количества человеческих лиц взлетают и садятся.

Кругом хватает народу, но мне не хочется ничьего общества. Я сижу, облокотившись одной рукой о свою кожаную спортивную сумку, и жду своего рейса.

Внезапно мой телефон раздражает зеленая вывеска входящего звонка через WhatsApp. Я вижу, что звонит мой старый друг с детских лет, который сделался за последние годы вторым пилотом «Аэрофлота» и сейчас шел практически в числе первых лиц на повышение до командира воздушного судна. Еще семь лет назад мы были двумя одинаковыми неудачниками, которые шмалили дурь на лестничных клетках, приобщались к традиционной российской культуре потребления высокоградусных напитков, занимались развитием своей абсолютно пустой и бессмысленной личной жизни. Теперь же каким-то образом жизнь так сильно унеслась вперед, а наши пути так сильно разошлись, что трудно назвать нас теми же самыми людьми. К сожалению, со временем жизнь делает нас очень разными — профдеформирует. Однако, как ни странно, мы по-прежнему изредка созваниваемся, чтобы обменяться новостями или же найти поддержку.

Антон всегда был и, хотя жизнь и амбиции серьезно поставили его в рамки, продолжал оставаться светским денди, смазливым подхалимом, милым идиотом и любителем попридуриваться и приударить за дамами легкого поведения, программа вычисления в толпе которых у него была записана на подкорке генетически, да и подобные девушки сами его находили и с радостью прыгали в его постель. До своего студенчества он активно занимался хоккеем, даже играл в МХЛ в «Спартаке», в этот период употреблял разные вещества, призванные сделать эту жизнь хоть сколько-нибудь приятнее, держал плотный контакт с известным в узких кругах московским барыгой, долгий период лет до восемнадцати имел счастье встречаться со своей первой любовью, которой умудрялся не изменять. В студенчестве же активно размахивал своим отростком в Ульяновске, учась в тамошнем известном авиационном, был целеустремленным и упертым в достижении этих самых целей. На третьем курсе даже имел величайшую честь выебать популярную актрису и модель Букерью Степашенко, которая, очевидно, тоже не смогла устоять перед обаянием юного ебаря и в силу своей легкой и воздушной актерской натуры нуждалась в хорошеньком плотненьком долбилове.

Где-то в винегрете всех этих историй, похоже, необходимо было затесаться и дружбе с моей скромной персоной. Видимо звезды так сходились в моей жизни, что сходиться со мной могли люди исключительно с подобными биографиями.

К концу своего обучения Антон встретил обожаемую и несравненную Ту самую, которая не согласилась сходу разделить с ним ложе, что видимо и стало триггером для его глубоких и всепоглощающих чувств к данной особе. С тех самых пор уже несколько лет мы стали по разные стороны баррикад — людей несчастных и людей счастливых.

Я подношу трубку к уху:

— Здорово, братка. Вот уж не думал, что ты сейчас позвонишь. Знал бы ты, где я и что в моей жизни происходит.

— Братан, я тебе расскажу сейчас, где я и что происходит у меня, и ты охуеешь.

— Жги, — отвечаю я.

— Братан, неделю назад я расстался с Настей и уже неделю как бухаю.

— Погоди, ты же пилот, тебе нельзя! — восклицаю я.

— Да, нельзя, ну я бухаю когда могу, за сутки до рейса ничего не пью. Сейчас вот выдались выходные, мы пошли с братаном, наебенились в клубе, он ночью срулил, я остался, цепанул там какую-то блядь. Причем я ей говорю «слушай, я хочу просто поебаться», а она без проблем, отвезла меня к себе домой, и мы тут все это дело трали-вали. Хотя, братан, я был уже в такой драбадан, что у меня еле встал, но ей похуй. Сейчас вот хотел послать ее нахуй из дома, но вспомнил, что это я у нее, поэтому валяюсь в ванной, захотелось с кем-то поделиться всей этой ебаниной, понимаешь? А кроме тебя я больше не знаю людей, кому бы я мог все это рассказать. Извини, что так не вовремя и такой я хуевый человек. Братка, как же мне плохо без нее, я не знаю что делать, просто пиздец. Это такая щемящая боль, что, сука, никому бы это не пожелал.

Какое-то время я просто слушаю Антона и понимаю, что говорить ему про свои проблемы и изменения особо не имеет смысла, потому что личная жизнь по драматичности всегда выиграет у всего остального. Потому что нет на свете более популярной, вездесущей, всеобъемлющей и всех затронувшей драмы, чем трагедия любви. Чем повесть о Ромео и Джульетте.

— Братан, даже не знаю что тебе ответить, — начинаю мямлить я. — Я, конечно, не ощущал конкретно такой боли, но могу представить, насколько тебе сейчас ебано. Это крайне неприятная ситуация. Я очень хочу, чтобы ты побыстрее из нее выбрался. Если я могу чем-то помочь, ты ведь знаешь, что можешь ко мне всегда обратиться.

— Братка, — по голосу Антона я слышу, что он очень пьян, — я просто мудак и гондон, из-за своего долбоебизма я потерял того человек, который меня любил и которого я люблю, понимаешь? Я честно не знаю, что с этим теперь делать. А эти бляди… вот я сейчас в это опять окунулся и понял — здесь такая пустота, мне здесь так плохо. Ну, у этой девчонки, я кстати не помню, как ее зовут, у нее, конечно, попка такая нормальная, но кроме этого я больше ничего не замечаю. Мне так плохо, братка. Блядь, как же мне плохо!

Я беру небольшую паузу. На ум приходит какая-то заумь, почерпнутая где-то на просторах медиа-пространства:

— Тох, знаешь, я слышал выражение от кого-то из великих: «Боль неизбежна, но страдание — личный выбор каждого». Понимаю, что в нынешней ситуации эта хуйня тебя не излечит, но возможно тебе это поможет. Я, если хочешь знать, сижу сейчас в Шарике в бизнес-зале, жду рейс до Симферополя. Мне сделали предложение на работе, от которого я не смог отказаться. Вот решил перебраться на неопределенный срок в Крым. Буду разгребать завалы. Хотя возможно мной просто затыкают какие-то дыры и планируют избавиться, но хуй это узнаешь, пока не попробуешь. Так что я сейчас в очередной раз в своей жизни на распутье, пожалуй, одном из самых серьезных, которые у меня были. Как гребаный Фродо Бэггинс, — завершаю я и даже слегка угораю над меткостью метафоры.

В ответ слышится легкое сопение.

— Братка, ладно, мы все взрослые люди, я бы мог тебе еще долго изливать душу, но нихуя это не изменит, только буду переливать из пустого в порожнее. Да и идти пора.

— Согласен, у меня уже посадку объявили. Держи крепче, братка, оно ведь легче в этой жизни не станет, поэтому надо приспосабливаться. Успехов тебе, и побыстрее выходи из этого состояния. Все будет хорошо, обнял.

— Обнял, братка, — договаривает Тоха, и я слышу звуковой сигнал разъединения связи. Мы уже далеки.

Я втыкаю себе уши и врубаю на телефоне по какой-то необъяснимой причине очень вовремя попавшуюся старенькую песню Phil Collins — Another Day In Paradise, так правильно вписывающуюся в мою жизнь сейчас. Встаю и направляюсь навстречу неизбежному.

Пока я одиноко спускаюсь после проверки билетов по эскалатору и наблюдаю в огромные панорамные окна за жизнью этого маленького государства под названием Шереметьево. Мне почему-то чудится, что в качестве слогана на корпусе Airbus написано «я расстояние, и я заберу у тебя всех». Я протираю глаза, но надпись уже нигде не нахожу.

Милые светленькие стюардессы встречают как обычно натянутыми улыбками. Я занимаю свое место и мысленно готовлюсь попрощаться со своим прошлым.

Я представляю, как через пару часов, как только шасси самолета коснутся асфальтированной поверхности посадочной полосы, обязательно найдутся несколько простофиль, которые похлопают в ладоши, подтверждая свое неверие в существование технологического прогресса и совершенно не парясь, что посадка производится самолетом на скорости 300 км/ч, что в принципе на земной поверхности без остановки и так смертельно. И все же с приходом этой эры новых циников, таких людей с каждым годом становится все меньше. Мне даже как-то не по себе от мысли, что настанет день, когда уже никто не захлопает при посадке самолета. Но мои размышления прерывают внешние обстоятельства: железная птица отрывается от земли.

10. Свой среди чужих, чужой среди своих

О чем бы написать. Что я уже не тот?

Да вроде тот, просто время идет вперед.

Slim

Пораженный неумолимо нарастающей во мне похотью я сижу один в кресле топлесс-бара Симферополя, на самом деле в обыкновенной замшелой стрипухе, в подспудном стремлении получить банальное удовольствие от активно сокращающейся простаты в наше небанальное время сокращающегося ума.

Девочка-менеджер уже неоднократно подходила ко мне с предложением заказать что-нибудь из меню, но меня влечет только одинокое соблазняющее тело, умело кружащееся вокруг шеста в одних стрингах посередине зала. Ее грудь третьего размера следует за ее движениями, элегантно покачиваясь на весу.

В конце концов этот миловидный образчик человеческого совершенства, со всем своим физическим изяществом, плавно перетекает ко мне на колени, выставляя прям перед моим лицом свою потрясающую грудь.

— Привет, я Маша. А тебя как зовут?

Я шевелю губами в ответ, бормоча что-то невнятное. Девушка выглядит немножко пьяненькой — видимо, это традиционное состояние всех барышень, зарабатывающих подобным образом.

Я плавно провожу рукой по одному из ее валунов и делаю попытку впиться губами в сосок. Она отстраняется.

— Ты что? Это уже за доп. плату.

— Понятно.

— Ты чего хочешь?

— Хочу немного отдохнуть, если ты понимаешь, о чем я.

Девушка, очевидно слишком молодая и не особо опытная, отсаживается от меня. Ее слегка утомленные черты лица и манеры выдают ее неготовность.

— Мне кажется, я знаю, что тебе нужно. Подожди, я сейчас позову свою подружку, она сможет помочь тебе.

В результате я, поддавшись соблазну, заказываю танец. Появляется довольно строго одетая менеджер с терминалом, действующая быстро, сдержанно и профессионально. Пин-код вводится, чек выдается.

Маша встает и, уже не особо стараясь поразить меня изяществом своей модельной походки, довольно топорно движется в сторону ширмы, ведущей, по всей видимости, в Нарнию, где обитают все эти полуголые обладательницы PhD по использованию шеста.

Через мгновение ока мы заходим в комнату для привата. Подружка этой «Маши» приглашает меня присесть на диванчик, после начинает заигрывать со мной, медленно развивая события. Я ускоряю процесс, мягко пытаясь стащить стринги с этой ночной волчицы. Мне приходится долго бороться с тем, чтобы увидеть ее побритую киску воочию. Мои усилия наконец вознаграждаются. Танец производит нужный эффект, мой взгляд завороженно следит за милой танцующей девочкой…

Несколько позже этим же вечером я сижу в пабе в центре Симферополя и заедаю вкусное крафтовое пиво острыми крылышками. Это сочетание уже успело завоевать любовь публики в весьма ограниченном кругу подобных заведений, предлагающих довольно неплохой уровень сервиса и качество продукции. Здесь периодически собираются неплохо зарабатывающие ребята — местная малочисленная богема. Данный бар открыли два друга: местный Саня, довольно брутальный женатый тридцатилетний парень скандинавского типажа, и его товарищ Витя из Оренбурга, не менее женатый невысокого роста весельчак и балабол, грамотно умеющий продать тебе все что угодно.

На примере подобных заведений, в каких бы городах какой бы страны каких бы частей света я ни находился, я все больше убеждался в том, что этот мир построен мигрантами. Потому как многие инновации были привнесены в культуру извне. И эти мигранты, зачастую люди весьма пассионарные, оказывались где-то далеко от места своего изначального становления как личности и начинали творить. И чего бы это ни касалось, это выходило почти всегда на новом месте успешно. Потому что у них был не замыленный взгляд на существующий рынок, гигантское стремление преуспеть, более объективное, чем у конкурентов, мышление и ничего больше, что априори делало их людьми, загнанными в угол. А только так и достигаются вершины — когда у тебя нет другого выхода. Почти в каждом предпринимателе, с которым я встречался, будь то ресторатор, владелец сети кофеен, продюсер, блогер, активист, бизнесмен или же идеалист, мечтающий изменить этот мир, я обязательно наблюдал в той или иной степени его мигрантскую начинку.

За последние годы сюда получили доступ многие молодые бизнесмены и предприниматели, и здесь появилось довольно большое количество баров, ресторанов, кофеен и прочих заведений сферы услуг. За несколько лет во второй половине десятых город серьезно преобразился, в него частично вдохнули новую жизнь, и лишь простота и доверчивость местного населения продолжала нам рассказывать о его прошлом.

Тем не менее, именно на примере абсолютного большинства таких региональных городков начинаешь понимать, в чем принципиально заключалось поражение социализма, напрочь зашитого в мозг при рождении каждого человека на территории СНГ до сих пор. Заключалось оно в том, что в наших умах обитала бедность. И без философии успеха, без стремления к нему, к ключевым изменениям в своей жизни, ты ни к чему не придешь, ни у кого не выиграешь, не станешь круче, богаче, известней, счастливей, ни черта с тобой не произойдет. Все, что с тобой произойдет, — это бодун на утро. А оставшийся отрезок твоей жизни истлеет быстрее только что прикуренной сигареты и после будет потушен о землю, где и останется разлагаться, не принеся ничего полезного своему владельцу.

Раздолбанные дороги, кривые бордюры, покатые тротуары, из рук вон плохо работающие социальные службы, пытающиеся решить проблему по факту возникновения, а не предотвратить ее заблаговременно, постоянно не справляющееся со своей задачей электро- и водоснабжение, криминальные крыши разнообразных схем нелегальных бизнесов (проституция, наркотики, застройщики), серые (если не черные) зарплаты, размытые права, непрописанные обязанности, хамоватые и неприспособленные ни к чему старшие поколения совков, не привыкшие отвечать ни за что в своей жизни. И все это — результат цинизма, раздолбайства и вседозволенности верхов, колоссального разъедающего и растлевающего пофигизма и пробковой тупизны низов, привыкших жить в парадигме, когда все решения принимаются за них. Бесперспективняк, безнадега и путь в никуда — вот что вкратце происходит, если отъехать на сто километров от Москвы в любую сторону.

Мегаполисы же, в отличие от региональных городов, настолько сильно разгоняют людей, строполят их, образовывают, вдохновляют, учат правде жизни, настолько не позволяют им остаться теми, кем они были. Именно поэтому обычно никто не любит столичных, считая их вздорными, вносящими смуту, не такими как все. А все потому, что, пожив приличное время в Москве или (еще лучше) вырастя здесь, ты пройдешь эту жизнь с вечной печатью цинизма на сердце. Регионы еще позволяют людям вяло, вразвалочку шастать в поисках утоления своих потребностей, а настоящие столицы уже давно сделали своих обитателей инфозомби, людьми бессердечными, рыскающими по жизни в поисках успеха, становления, популярности и бабла. Ничего другого им не остается делать, это просто законы реальной человеческой жизни. А все, что в таком случае остается симферопольским ребяткам, — это отсиживаться по барам, впитывая в себя остатки той энергетической силы ушедшей эпохи расцвета рок-музыки, заложенной в строках «Океана Эльзы» и «Ляписа Трубецкого».

Я сижу за барной стойкой и напиваюсь уже третьим бокалом пива до того состояния, когда становится не больно. Я почти уже дошел до него сегодня. Все, что меня беспокоит сейчас, — это почти уже выжженная градусом традиционная депрессия по поводу бессмысленности моего существования, перманентно неутоленное либидо и довлеющая усталость, прибавляющая к моему весу по моим ощущениям килограмм двадцать.

А что еще делать, когда в свои двадцать пять ты обнаруживаешь жизнь напрочь пустой? Кажется, я простоял слишком много минут в одиноких комнатах дома полураздетый напротив зеркала, пытаясь разглядеть в своем отражении хоть что-нибудь, что дало бы мне ответ, в чем же мое предназначение. Но ответа не последовало, и лишь черные глубокие зрачки глаз проявили всю черноту, накопленную за все эти годы внутри меня.

Большой палец моей руки, шныряющий по всем иконкам соцсетей, позволяет заглядывать в жизни всех людей, которых я знаю, или только что видел, или не видел и не увижу вообще. Заглядывая на страницы этих бедолаг-парней, я за секунды могу предсказать все их будущее: что, набирая аудиторию маленьких мокрощелок, которые ссутся с них гейзерами, они обрекают себя на постепенное угасание, окольцованность и, как результат, полную потерю всех конкурентных преимуществ. Я тоже был в такой ситуации. В сущности, жизнь оказывается на поверку предельно предрешенным следствием определенных обстоятельств, результатом решения очень сложных уравнений.

Меня отвлекает раздающийся с балкона, выходящего на центральную улицу, голос: «Наша сила в том, что мы не слушаем никого и всех ебем! Если кто к нам спиной повернется, мы его в жопу выебем, а повернется лицом, в рот насуем!». Этот голос, оказывается, принадлежит оголтелому быдлану из Краснодара, орущему с бешеными глазами, корчащему из себя предпринимателя и раздающему направо и налево свои визитки, по подписи на которых явно прослеживается его принадлежность к чиновничьим кругам.

Я возвращаюсь к своей выпивке. Из всего этого дебоша меня беспокоит только обилие тупой и неуместной матерщины в словах этого индивидуума. По причине того, что наше российское (я б даже сказал постсоветское) общество всегда было довольно снобистским в наиболее интеллигентных движовых и пассионарных кругах, то какого-то хуя каждый второй прохожий сегодня считает мат недопустимым, кривит щец, закрывает уши и пытается призвать тебя к совести, если ты вдруг обронишь словечко-другое в своих изречениях. И это притом, что каждый первый его нет-нет да и использует. При этом нигде в мире (насколько мне известно), кроме как в русском и близких к нему языках, нет такого понятия как «мат», конкретно табуированной лексики, запрещенной к употреблению общественной моралью. Почти везде есть бранные слова, но на них никто не делает такой акцент, как мы на мате. Мы фактически зациклились на этом и придумываем себе какие-то несуществующие проблемы вместо того, чтобы ахуенно вести беседу и не ебаться на тему употребляемых слов, донося мысли кратко и по существу.

Через мгновение меня отвлекает от моих мыслей одна весьма милая блондиночка с шикарной задницей. Она представляется Лерой и весьма презентабельно меня обхаживает, при том, что в пабе почти уже никого не остается. По всей видимости, она знакомая супруги хозяина. Хотя почти всегда так и происходит, что это друг подруги телки чьего-нибудь брата, поэтому сильно это меня не смущает.

Она замечает, как неоднозначно я пялюсь на нее сзади. Мы общаемся за последним налитым пивом, пока нам не сообщают, что заведение закрывается, и нас просят на выход.

Все выходят, свет выключается, двери закрываются на замок и включается сигнализация, поскольку недавно ребят ограбили. Все садятся в выгнанный автомобиль и, намеренно оставляя нас с Лерой вдвоем, уезжают, маша нам руками. Через мгновение мы уже бредем по центральным улицам, попутно разговаривая. Я прошу Леру рассказать что-нибудь о себе.

— Я работаю в местной крупной компании, занимающейся продажей бытовой электроники и техники. Работаю там уже несколько лет, и у меня есть определенные перспективы.

— Интересно, — высказываю я. — А что тебя заставило сейчас остаться наедине со мной и пойти гулять посреди ночи?

— Слушай, да ничего, я особо никого не боюсь. Просто так получилось. Расскажи лучше о себе, я так понимаю, ты из Москвы?

— А это, я так понимаю, для здешних мест что-то принципиально важное. Все всегда хотят узнать отсюда я или не отсюда. Да, я из Москвы, в определенном смысле, и здесь по работе.

Дальше наше общение приобретает более интимный характер, потому что мы сворачиваем с главной улицы и бредем теперь уже по переулку. Лера берет меня под руку и всю дорогу рассказывает о том, какие у нее проблемы в семье и личной жизни, как ее бросали парни, какие у нее сложности с родителями и что не стало отца.

Я внимательно слушаю ее, но моя погруженность в разговор не позволяет мне хоть как-то ослабить мою потенцию.

Зайдя уже достаточно далеко вглубь города, Лера, держа меня под руку, вдруг останавливается и обнимает меня, да так, словно жизненно нуждается в этом. Она стоит на ступеньку выше меня и обнимает меня за пояс. Я же в свою очередь обнимаю ее за плечи. Тут она отстраняется и медленно поднимает на меня глаза. Как-то так происходит, что мы начинаем целоваться, я хватаю ее руками за все части тела и продолжаю активно и страстно целовать. Она нисколько не стесняется и не противится. Так продолжается несколько минут, пока я уже не могу держать себя в руках. Я отстраняюсь и говорю:

— Ну что, не хочешь ко мне?

Как ни странно, Лера принимает вид святой монахини и говорит мне, что не хочет никуда ехать, а хочет, чтобы мы еще погуляли и пообщались. Я, уже понимая весь проигрыш ситуации, отвечаю:

— Лер, слушай. Я очень устал, завтра рано вставать. Я бы сейчас с радостью сорвался к кому-нибудь домой. Но гулять конкретно сейчас вообще не вариант. Ну что скажешь?

После моего нежелания идти у нее на поводу, нам удается еще несколько раз поцеловаться, но Лера вызывает такси. В ожидании его мы закуриваем по сигарете, все это время многозначительно молчим.

Через мгновения автомобиль высаживает меня первого, и я машу вслед уезжающей идеалистке. Завалявшаяся в кармане сигарета в несколько приемов истлевает, дальше я поднимаюсь на свой этаж, вваливаюсь в квартиру, сбрасываю шмотье и ныряю в свой ночной аквариум.

Следующее утро в этом городе двадцатого века не приносит мне желаемого облегчения. Все происходит в лучших традициях последствий алкогольного опьянения. Борьба с будильником тяжелой рукой, чугунная голова, привкус канализационных помоев во рту и, конечно же, неумолимое чувство раскаяния и клятва себе в том, что «никогда впредь», вперемешку с контрастным душем.

Самое интересное, что после двадцати лет жизни, после приведения себя физически в порядок, после таких историй меня тут же одолевают приступы опостылевшей непроходимой апатии и уныния, связанные с никуда не девающимся, разъедающим твою душу и сжирающим тебя с потрохами чувством пустоты жизни во всех ее проявлениях. Каждый раз мне хочется выйти в окно, и каждый раз я терпеливо нахожу причину этого не делать. Зеркало в прихожей сообщает мне, что у меня появился клок седины над кадыком. Я неудовлетворительно почесываю это место. Все, что нас не убивает, делает седее. Спасибо, Фридрих Вильгельм, так, кажется, будет точнее.

Но забавно иное: я потратил уйму времени, чтобы постичь цинизм, сейчас же мне оставалось предстоящую часть жизни истратить на постижение такого искусства как «быть счастливым». И это, пожалуй, самый сложный урок, который мне предстоит усвоить. Все люди страдают, но каждый страдает по-своему. И все всегда будут сожалеть о не идеальности прошлого.

Писать циничные строки… что может быть скучнее в начале двадцатых годов? Но я понимаю, понял теперь, что цинизм никогда не выйдет из узкой моды, пока на планете будут существовать безответственные и глупые люди. А что? К тому же эпистолярный жанр располагает к этой злой новой искренности.

Отмерив стакан овсянки быстрого приготовления, которую я начал есть в связи с проблемами пищеварения, возникшими у меня по причине моего попустительски-наплевательского отношения к культуре приема пищи ввиду вышесказанного, я засыпаю ее в кипящую воду и сажусь дочитывать Уэльбека. Последние главы книги в моем текущем состоянии не поддаются. Я в который раз пробегаю глазами по абзацу, но (как это часто бывает, когда ты чем-то одержим в момент) мои мысли находятся далеко от моей съемной квартиры. Я делаю усилие, преодолевая абзац, и захлопываю книгу, завернув уголок страницы.

Все, о чем я могу сейчас думать, мало имеет отношение хоть к сколько-нибудь созидательной деятельности. Мой мозг словно разлагается, ничего умного и положительного не лезет в него. На самом деле книги не делают тебя умнее, они лишь наполняют твою голову знаниями, фактами, информацией — успешно шельмуют тебя. И, как результат, от обилия напиханного ты начинаешь только спотыкаться обо все эти ментальные пороги, падать, ударяться о грани познанного и границы разведанного. Прокрастинация становится невыносимой. Думать больно. И тяжко. Пожалуй, это самое тяжелое испытание, которое иным (жаль, что далеко не всем) людям выпадает проходить. Размышления — это самая тяжелая задача, которую наша же биологическая эволюция успешно позволяет нам оставлять в стороне и продолжать заниматься тупой неосознанной деятельностью. Причем, однажды начав, ты уже не сможешь возвратиться обратно и стереть себе память. Думать придется постоянно, всегда и везде, думать активно, корыстно, грубо, настырно, наступая на горло своим нормам морали и культурным ценностям, переступая через свои принципы, чтобы твои думы не были напрасны. Потому что самое большое разочарование в жизни человека думающего — не состояться.

Еще этот Уэльбек, сука, такой потрясающе фатальный. Я читал до этого многих — Фромма, Фрейда, Юнга — в общем, пытался разобраться в руководстве по эксплуатации человека, которую мне в течение всех этих лет со дня рождения так и не выдали. Но Уэльбек… Каждая его витиеватая, вместе с тем настолько точная формулировка духовной пустоты, физической ущербности, ментальной фатальности и в целом безнадежности человека, источавшаяся буквально из каждого предложения, не оставляла ни малейшего шанса, никакой любви. Все эти ванильные розовые сопли, придуманные эпохой романтизма, чтобы оправдать свою ничтожность, были напрочь растоптаны, раздавлены и выброшены вон из моего сознания.

В этот момент я слышу, как мой завтрак благополучно бежит из кастрюли, и я, матерясь, бегу исправлять допущенное.

Остается еще полчаса до моей встречи, назначенной с одним из руководителей конкурирующей фирмы на десять утра. Я смотрю, как жидкая каша стекает по моей ложке обратно в миску. Я знаю, что мне нужно обсудить, какие вопросы задать, что выяснить, о чем обязательно умолчать, но теперь надо переварить все это и спокойно обдумать тактику диалога.

Мои весьма сосредоточенные и вместе с тем сумбурные мысли отвлекает сообщение о том, что у Кати через несколько дней день рождения. Я открываю ее профиль с фотографией, на которой она бесконечно счастлива и улыбается так, как никогда бы я не смог ее заставить. Мне думается вдруг, что все это такая чепуха. Что все, над чем я сейчас тружусь, потею, за что радею, чем занимаюсь, это все настолько неважно! Что вот она передо мной на ладони, в считаных секундах контакта благодаря новым технологиям, и неважно, как далеко она сейчас находится, в Лондоне она или в Москве. Всего-то одно нажатие клавиши отделяет нас от диалога на темы, которые я так до сих пор и не решался с ней поднять. А меж тем, именно на эти темы, по большому счету только и нужно говорить, и ни о чем больше. А я, дурак, сижу, туплю, не звоню, не говорю, не даю надежду, не открываю душу, не дарю сердце, не знакомлю со своим внутренним миром, не признаюсь в любви, не зову к себе, не застилаю постель, не готовлюсь к свиданию, не жду перемен, не верю в счастье, не готовлюсь ни к чему хорошему в своей жизни…

Да и потом, с чего это я взял, что она ответит мне? А если ответит, то согласится ли приехать ко мне сюда, а если согласится, то приедет ли? Нет уж, я точно знаю, что она не приедет, и безболезненней будет не задавать ей этот вопрос. Она точно не приедет, и я знаю почему: из-за того прошлого приключения у меня дома, когда я позволил себе обращаться с ней абсолютно неподобающим образом, за что мне сейчас крайне стыдно. Но жизнь учит, и сейчас это мой урок, из которого я черта с два сделаю какие-то выводы, уж я-то знаю.

Тут я отрываюсь от телефона, мне уже пора выходить. Я накидываю поло, встаю в легкие летние мокасины и закрываю большую кованую дверь на два поворота ключа.

11. Конкурент

Войны уже не объявляются, а, начавшись,

идут не по привычному нам шаблону…

В. Герасимов

Утренние лучи еще не успевают до конца разбавить всю эту ночную чертовщину, творящуюся в сердцах недалеких людей, мечтающих встретить рассвет. Но Симферополь уже наполняется ревом жужжащих моторов и шепотом одиноких алкашей.

Наша встреча должна состояться в одной очень милой уютной кофейне, затерянной в виляющих стареньких улочках в центре города, где готовят домашние десерты и почти никогда не бывает занято больше половины столиков разом. Какой моветон назначать встречу на десять утра! Но такая вот нам выпала современность, все приходит несвоевременно: мудрость — поздно, старость — рано, а любовь — никогда.

Я прихожу, видимо, первым, потому как не замечаю никого внутри. Я заказываю чай с молоком, классический чизкейк и усаживаюсь за крайний столик в углу.

Время еще без пяти десять — странно, на меня это не похоже, видимо, перенервничал ночью. Все эти девчонки постоянно отвлекают от главного. Вечно им не терпится засесть у меня поглубже в сознании, чтобы поморочить мой и без того воспаленный заботами мозг.

Я пытаюсь себя успокоить и настроить. И понемногу ко мне приходит то самое ощущение, которое не так часто удается поймать в такой суетливой, динамичной и даже, если хотите, бешеной жизни. Я улавливаю то самое спокойствие, о котором любой человек, и я в том числе, всегда мечтает. Оно просто опускается на меня, и туман проясняется. Все внезапно становится очень простым, четким, понятным и очевидным. Пропадают всякие сомнения на счет того, как себя держать, как вести, что говорить и прочее. Я сразу же преображаюсь в собственных глазах и, ощущая себя в самом расцвете сил, готовлюсь встретиться с неизбежным.

Ровно в десять в пределах видимости появляется Павел.

Павел является коммерческим директором и, по сути, вторым лицом одного достаточно крупного туроператора. Данная фирма уже давно снискала славу дерзкой и нелицеприятной, многим не нравится, что они ведут себя крайне жестко, не прощают ошибок, берут штрафы за любые мелочи и даже каким-то образом умудряются забирать себе львиную долю рынка, не позволяя никому на нее претендовать. В общем и целом, фирма серьезно оборзела и позволяет себе по отношению к другим переходить грани дозволенного (если таковые вообще существуют в коммерции), исторически сложившиеся на российском рынке туристических услуг.

Я знаю, что сегодня проходит крымская выставка туриндустрии, на которой этому скользкому товарищу, как представителю ведущей компании, отводится целых полчаса на то, чтобы покрасоваться и порисоваться. Еще я предполагаю, что Павел назначил мне встречу не случайно: никто, занимаясь бизнесом, не назначает встречу просто чтобы повидаться.

При всем при этом мы знакомы уже не первый год, и в те нечастые моменты, когда нам удается встретиться, мы обращаемся друг к другу исключительно на «ты».

Паша подходит к столу, я привстаю, как это принято, жму ему руку, и мы оба усаживаемся по обе стороны круглого столика.

Официант приносит мне мой заказ, и Паша, махнув рукой, бросает почти барским тоном:

— Будьте добры, американо, блинчики с мясом и любой десерт на ваш вкус.

Официант не сразу находится, но под твердым и уверенным взглядом Паши, сделав для себя все подобающие выводы, удаляется.

Паша принадлежит к касте современного менеджерья крупного калибра. Насколько мне удалось его узнать, он всегда производит впечатление очень умного, знающего и опытного не по годам человека, при этом по факту будучи весьма ушлым, хитрым и наглым манагером, прошедшем весь путь от помощника менеджера до коммерческого директора. Все разы, когда я вижу его на конференциях, встречах, выставках и сабантуях, он обязательно прикидывается невинной овечкой, самым своим из своих, но его бесконечно циничные глаза, выдающие в нем выжидающего хищника, нетрудно заметить знающему человеку. Как повествует одно известное высказывание «рыбак рыбака…».

Вообще современный класс менеджеров по большей части состоит из людей циничных, негласно предавших высокие устои и моральный кодекс. Причем делается это обычно разными способами: одни заигрываются со своей сублимацией, так что она становится частью их жизни, кто-то честно и без задней мысли стремится разнообразить свой обеденный стол, а некоторые просто следуют своему пути и благодаря удачным знакомствам и своевременной посильной помощи становятся доверенными лицами в компаниях, оказавшись в нужное время в нужном месте. Паша из последних.

В нашей стране за последние десятилетия сложились одни из самых жестких условий конкуренции на рынке во всех областях и сферах. Все это случилось благодаря той самой нравственности и искренности, с которой бывшие советские люди с их социалистическим девизом «каждому по потребностям» вступали в новую корпоративную действительность, где им были неведомы капиталистические и демократические рамки западных стран, зато очень понятен по природе закон джунглей и крайне близок принцип исконно российской кондовой субординации «начальник всегда прав», привитый советской армией. В результате конкуренция начинает вестись гораздо более ожесточенная и оголтелая, чем в демократических странах, без каких-либо социальных гарантий и честных судебных разбирательств, а молодежь стремительно штурмует цитадель успеха, бросая свои обездушенные тела в жернова скрупулезному следованию планам продаж.

— Обожаю эту кофейню, пожалуй, лучшее, что открылось здесь за последние годы.

— Согласен, здесь очень мило, — отвечаю я.

Честно говоря, я бы заказал лучше сто грамм чего-нибудь крепкого ввиду предстоящего диалога, но пить утром как-то покамест еще не пристало.

— Как ваши успехи? Слышал вы довольно серьезно прибавили в этом сезоне, весь рынок обратился к вам за рядом объектов, которые вы взяли в эксклюзив.

Я делаю вид, что не до конца понимаю, о чем он говорит.

— Действительно? Да это все злые языки клевещут. Честно говоря, это даже для меня новость. Могу тебя уверить, что все намного проще.

— Ну, я не знаю, насколько мне известно, вы взяли под управление санаторий «Приморский», да и в «Голдене» прибавили, теперь владеете самой крупной квотой в тысячу мест. При этом урезаете комиссию партнерам, ухудшаете условия. Ай-я-яй, — Паша неодобрительно, но с некой снисходительной усмешкой мотает головой, — неприятно, конечно, узнавать такое.

— Это россказни, могу тебя уверить, что все не так, — отвечаю я довольно расплывчато и как бы невзначай добавляю: — Скажи, как у вас этот сезон проходит, как продажи? Есть рост? Успехи? Какие направления? Какие объекты? Интересно все-таки, как у нашего партнера дела складываются.

— Да ничего, так, знаешь, понемногу, — уходит тоже от ответа Паша. — Там прибавили, сям. От некоторых объектов отказались ввиду отсутствия условий, от других потому что они и морально, и физически устарели. Все-таки совдеп уже давно в затяжном умирании и, к сожалению, в большинстве своем никак не обновляется, только кочует из ведомства в ведомство. А эти бессмертные имперские амбиции, с которыми директора большинства наших государственных предприятий пытаются выдать желаемое за действительное и продать тебе убитый объект по цене трех звезд на Лазурном берегу, это, конечно, что-то!

На этих словах Паша бросает беглый слегка разочарованный взгляд в сторону. И я подмечаю еле заметную тоску по непривитой нашему общественному сознанию философии индивидуального успеха, которая никогда и не имела шанса быть зашитой в наш культурный код.

— Однако мы не стоим на месте. Пытаемся работать над сервисом. Групповые трансферы, каждая сотая машина на полуострове сейчас обклеена нашей символикой, выкупаем рейсы, базы грузим буквально самолетами. Как ты знаешь, мы крупнейший национальный оператор (при этих словах лицо Паши озаряется почти божественным благоговением), работаем со всеми объектами, которые стоят того. С иными не работаем принципиально, если они не идут на наши условия — можем себе позволить. А мелочевка сама к нам липнет, почты забиты тысячами предложений о сотрудничестве.

Подведя некую условную черту в своей речи, Паша отпивает только что принесенное кофе, снобистски оттопырив палец.

— Рынок у нас, правда, так себе, — брезгливо кривится Паша. — Вон у турков существенно больше и новее. К слову, ты в курсе, что турки коллективно запретили «Букинг»? У нас-то это точно не прокатит. Вся политика сфокусирована на том, как бы чего не вышло. В итоге выходит. Выходит, что мы не прогрессируем, а загниваем. Хотя вроде есть прогресс, и рынок продолжает расти, но не семимильно, не в тех масштабах, которые бы хотелось видеть. Наш генеральный недавно, кстати, выступал на эту тему на Центральном туристическом форуме здесь, ты наверняка в курсе.

— Был, видел, весьма содержательно. Правда, все эти форумы и выставки… Сейчас их рассадник повсюду, и все с мировым уровнем и громким названием, а собирают в лучшем случае единиц. На мой взгляд, формат бизнес-собраний уже давно исчерпал себя, как считаешь? Сегодня, когда весь мир на расстоянии вытянутой руки и помещается в карман. А продать ты можешь что угодно не выходя за порог дома. Кто-то при этом еще зарабатывает на том, чтобы собрать всех в одном месте и заставить разговаривать на нужные темы.

— Называется «ну-ка, дети, встаньте в круг…» — ехидно поддакивает Паша. — Меня на самом деле больше беспокоит ситуация в провластных структурах, которые официально заявляют о борьбе с коррупцией. Она не только не уменьшается, но даже растет количество коррупционных схем и махинаций. А каждый, кто имеет доступ к тому или иному ресурсу, сразу меняется в глазах и пытается выдоить его. И притом все ведут себя после этого как та девчонка из программы Малахова… ну та, у которой на донышке было.

На этих словах Паша неоднозначно по-акульи скалится мне в лицо, и я ощущаю, что он меня как будто в чем-то подозревает. Хотя из нас двоих это скорее у него рыльце в пушку.

— Паш, слушай, а ты случаем не в курсе по ситуации с компаниями «Путешествуем.ру» и «Бронируем отдых», вы же с такими работаете? Понаделали заказов на круглые суммы, и вот уже пик сезона, а они до сих пор не могут все оплатить. Они еще на плаву, не знаешь? А то разное говорят. Чего стоит ситуация с «Трэвэл Компани». Ну, а про большого сетевика, который в прошлом году сгорел, лучше меня уже все СМИ рассказали.

По Пашиному лицу явно видно, что он в курсе, но напрямую выдать ситуацию не может. Поэтому даже с неким актерским обаянием демонстрируя попытку вспомнить их, выражается обобщенно:

— Эти то… вроде да… нас весь рынок знает. Знаешь, про них конкретно не скажу, но сейчас многие по швам трещат. Кризис, стагнация, как следствие — проверка на прочность. Это всегда и везде. Выживает сильнейший.

Пренебрежительно махнув рукой и в который раз предприняв попытку закрепить в нашем диалоге за собой право сильнейшего, Паша бросается на блинчики, которые ему только что принесли.

— Приятного… — бросаю я.

Паша кивает, отвлекаясь от блюда.

— Слушай, — начинает он издалека, приступая к очередному блину, — я хотел вот о чем с тобой поговорить. Я уже обсуждал с тобой эту идею, мы даже отправляли вашей компании официальное предложение некоторое время назад. Суть проста, есть один проект — «Город мечты». Крупный комплекс в несколько отелей на западном берегу в одном из поселков с длинным песчаным пляжем. Все красиво: конкурентов ноль, все гостевые домишки, которые там сейчас есть, — просто ни о чем, мелочь пузатая. Многие уже заглядываются на проект такого рода, но у всех чего-то не хватает. А у нас есть все: готовый проект, гарантированная договоренность с администрацией. Вот только нет равноправного партнера, который вложится в это на правах долевого участия и поможет совместно раскрутить это место. Цена вопроса десять лимонов грина с нуля, это только первый этап. В дальнейшем там можно будет разрастаться. Подумай сам, перспективы стать европейским Майами-Бич. — На этих словах глаза Паши загораются просто дьявольским огнем. Он слегка ведет бровью и мотает головой в бок. — Только вот есть одна фирма, которая тоже очень хочет присоединиться. Она не крупная, нет у нее такого авторитета на рынке, да и в равных долях не сможет участвовать. Я с ними мало знаком. Мы хотели бы видеть на этом месте в первую очередь вас.

Тут Паша слегка отвлекается и, пригубив свой американо, продолжает:

— Вот. Но если вы, конечно, не сможете по какой-то причине принять партнерское соглашение… — На этом моменте Пашины глаза устремляются вниз, лицо изображает сожаление и еле заметные нотки сочувствия проскальзывают в его голосе, — …то нам, наверное, придется взять их в долю, но нам бы, конечно, этого не хотелось. — Подводя свой монолог к завершению, Паша вытирает губы салфеткой. — Ты подумай, а мне надо отойти.

На этих словах он встает и уходит, оставляя меня наедине с собой.

Наверное, такой ход сделан специально, чтобы дать мне подумать, прикинуть, взвесить, заодно понять, что, черт возьми, это действительно стоящее предложение. Ну а потом принять решение, что (как это любят говорить тупоголовые простаки) «надо брать».

Меня всегда смущала этимология поговорки «надо брать, если дают». Очевидно любой индивид, имеющий ее на вооружении, в результате не отказывается ни от ипотеки под баснословные проценты, ни от первой попавшейся марамойки в качестве супруги, и в результате своего пустого существования пополняет ряды непреуспевающих, закредитованных несчастных каблуков с кучей детей, долгов и без капли свободного времени.

Через мгновение мой визави возвращается за стол, и мы продолжаем. Пашина идея на словах действительно звучит очень даже недурно, и странно, почему к сегодняшнему дню к ней еще никто не подступился. Но я знаю, что дьявол таится в мелочах, к тому же у меня хватает веских причин, по которым, я знаю, мы не сможем согласиться.

Пашины глаза блестят от азарта и предвкушения чего-то. Он, явно скрывая легкую ухмылку, сверлит меня своим всепроникающим взглядом и как бы ненароком задает вопрос:

— Ну, что скажешь?

— Паш, идея звучит интересно и довольно перспективно.

— Так и есть. Вам отправить документы для ознакомления?

— Паш, при всем моем желании, боюсь, не стоит. Мы вынуждены отказаться.

На этом моменте Паша меняется в глазах.

— В смысле, вам надо подумать и все взвесить?

— В смысле, нас это не интересует, и решение это принято мной сейчас. Многие договора на следующий сезон уже заключены, косты определены, особых финансовых возможностей под это, не думаю, что сможем выделить. В любом случае спасибо за предложение, уверен другие фирмы с радостью примут его.

— Стой, подожди. — Пашу видимо что-то напрягло в моем поведении, поэтому он продолжает выпытывать: — Что значит не интересует? Почему ты сразу так отбрасываешь эту возможность? Будь добр, объясни, как это вы так просто отказываетесь от предложения?

Я вижу, что Пашу слегка раззадорила моя реплика и что он не отстанет, пока я не озвучу некую условную правду за этим столом. Я стараюсь выговаривать слова максимально мягко и непринужденно, поигрывая чашечкой от кофе на блюдце:

— Ну, скажем так, у нас есть основания полагать, что из этого вряд ли выйдет взаимовыгодное сотрудничество. А у нас нет мощностей и возможностей, чтобы рисковать.

Паша отводит взгляд, а затем и голову в сторону, сжимает губы, как будто я оскорбил его.

— Я одного не могу понять, вы типа самые умные, что ли? Что значит, вы отказываетесь? «Они отказываются»! Это, наверное, одно из самых нетривиальных, интересных и даже прибыльных предложений, которые когда-либо делались в принципе в Крыму, а вы просто так нас прокатываете. Мы с тобой неоднократно общались на тему усиления сотрудничества, уплотнения отношений, увеличения торгового оборота. Я лично получал от тебя предварительное согласие поучаствовать в чем-то подобном. И ты мне сейчас говоришь вот так сходу нет?!

Я уже готов к его выкатам и знаю не понаслышке, каким неприятным он бывает в диалоге с людьми. Мягко жестикулируя, я пытаюсь успокоить своего визави:

— Паш, во-первых, я не давал согласие на предложение, я давал согласие на рассмотрение предложения. Согласись, это разные вещи. Во-вторых, да, представители наших фирм не раз общались на тему вывода сотрудничества на другой уровень, но это общая стратегия развития любой компании — пытаться развивать отношения со всеми и находить точки роста. Мы общаемся на этот счет со всеми представителями рынка, не только с вами. Да, вы серьезный игрок, но не льсти себе, Паш. Я что-то не помню, чтобы мы что-то клянчили у вас под дверью. Мы сейчас взаимодействуем по ряду баз, и это происходит в обычном партнерском режиме, где-то мы вам идем на встречу, где-то вы нам, решение общих проблем и так далее. И третье… — Я специально выжидаю паузу и вздыхаю. — Есть одни партнеры, которые посоветовали нам не принимать от вас предложений. Я ничего не хочу сказать, — аккуратно говорю я, приподнимая ладони, — но информация поступила, и было бы неправильно ее игнорировать.

Паша, смотря на меня почти исподлобья, вдруг резко окликает официанта, находящегося неподалеку. Тот в припрыжку подбегает к нашему столику, и Паша с наездом напоминает о задерживающемся уже довольно прилично десерте. Дальше у него явно сносит шайбу, потому что он переходит уже совсем к боевым действиям:

— Ну, ты даешь… От тебя этого не ожидал. То есть мы сотрудничаем уже столько лет, а ты мне сейчас напрямую заявляешь, что у нас сомнительная репутация? И что какая-то фирма что-то там наплела, что якобы с нами лучше никаких дел не иметь? И кто это? «Планета путешествий»? Да они уже давно сдулись, прилипли к своему единственному объекту, который их кормит, и все. Сан Саныч уже старик, жить им недолго. «Вокруг света»? Они последние года благополучно горели на всем, чем могли, и к сегодняшнему дню у них тупо нет бабла ни на какие инвестиции. Только чтоб свои раны зализать и уйти заниматься чем-то другим, что у них возможно будет хоть как-то получаться. Но у владельца извилин явно не больше, чем приборов за нашим столом. «Ветер перемен»? Эти вообще уже практически полностью ушли с рынка туроператоров в свой отельный бизнес по всему побережью. Кто? Кто еще мог тебе какую-то хуйню сказать про нас? Я знаю всех первых лиц. «Глобус-тур» слишком огромны для вас, турки слишком корпоративны и зарегулированы, чтобы разводить всякую некорпоративную чепуху, которой ты наивно веришь. Остается всякий средний и мелкий бизнес, который в такой глубокой заднице, что единственная возможность им оттуда выползти — это начать чесать языком и делать поклеп на более успешных игроков. Пиздец! Ты хочешь сейчас разорвать отношения?

— Паш, я этого не говорил. Я сказал лишь, что мы не можем принять ваше предложение, и все. Если вы не привыкли, что вам кто-то отказывает, значит сегодня будет прецедент.

— Мне вот интересно, что ж ты за тварь-то такая? Думаешь, самый умный и тебе все позволено? Можешь говорить что хочешь кому хочешь и не споткнуться? Я ведь все про вас знаю. Я в курсе про все ваши тепленькие контракты. Знаю, кому и сколько вы проплачиваете за те условия, на которых сидите. Знаю, кому и сколько заносите, с кем договариваетесь. Знаю вашу корпоративную политику, знаю, кто на каких процентах сидит, знаю даже, кто из ваших топов хочет уйти от вас или даже метнуться к конкурентам. Я и про тебя все знаю. Мне Вика из «Глобуса» про тебя рассказывала, что ты какой-то бессердечный. Говорила, что ты как будто не от мира сего, не компанейский, сам себе на уме всегда. Взял и уволил пол крымского офиса в первый же день. Ай-я-яй, кто же так делает? Да о тебе уже весь рынок знает. Думаешь, почему тебе не удается усилить ваши позиции с некоторыми фирмами, которые ты так активно окучиваешь? Все просто, ответ перед тобой. Ты ж пойми, я побессердечнее буду.

На этой фразе Паша опять начинает слегка ухмыляться.

Мне уже сложно удерживаться в рамках культурного ведения диалога, и я срываюсь:

— Паш, а ты оказывается еще та сука, да? Ну, я догадывался. Ты ведь, если не в курсе, на ангела нихуя не похож. Так что крылья свои припрячь. Что ж ты так взъелся на меня из-за этого сраного контракта? Сдался он тебе! Понимаю, может у тебя были какие-то свои расчеты, которые я попортил. Но злиться-то так нахуя? Хотя я думаю, что знаю ответ. Я думаю, что парит тебя вовсе не это. Почему ты умалчиваешь истинные причины? Давай, излей душу, расскажи как тебя все заебало, что иерархия компании жмет, а кресло руководителя филиала поджимает. Что владельцы, суки, не дают долю, а годовой процент тебя уже не устраивает. Как тесен пиджак офис-менеджера и насколько оностопиздили рутинные будни. Поведай, как запарил тебя коллектив, вечно ноющий и ежесекундно торгующийся об улучшении условий труда, как постоянно тебе прилетает по башке из Москвы за несогласованность действий, как вокруг рвут и мечут другие претенденты на твое местечко, более молодые, амбициозные и менее требовательные. А еще расскажи, как вы хуесосите нашу компанию на каждом углу за глаза, дискредитируете в глазах поставщиков, создаете нам проблемы на ровном месте. И вообще делаете полную лажу! Почему ты не хочешь поговорить про это? А? Я думаю просто потому, что твой поезд уже ушел. Ты хотел бы поменять что-то в этой жизни, но не можешь. Ты уже не такой молодой, а перекраивать себя ой как сложно! Поэтому все, что тебе остается, — это просто срываться на других и больше нихуя, Паш.

Паша сидит безо всякой улыбки со злым взглядом, уже не пытаясь подколоть или оскорбить, с видом человека, которому наступили на больную мозоль. Правда глаза колет, мне даже почудилось, что у него глаз дернулся. Он сидит напротив, обозначив на своем лице состояние полного безразличия и неудовлетворенности.

Внезапно по всем законам этого мира у меня появляется отчетливое желание уйти отсюда, и я встаю из-за стола:

— Ну ладно, Паш, ладно. Все, что я тебе сейчас наговорил, — это не со зла ведь, это от исключительной любви. Ты только не горюй, на правду не обижаются.

Я вынимаю бумажник и кидаю наличные за себя на стол.

— На счет Вики, кстати. Мы с ней мало друг друга знаем. Может, если бы ты ее поменьше трахал, она бы тебе поменьше всякой хуйни плела про других. Весь рынок знает, что она сплетница. Ах да, я ведь не думаю, что у нас после наших взаимных любезностей что-нибудь изменится в наших деловых отношениях. Поэтому вынужден проартикулировать. Уважаемые коллеги, благодарим вас за успешно проведенный на высоком профессиональном уровне сезон этого года и надеемся в дальнейшем на продолжение нашего взаимовыгодного сотрудничества. До скорого, Паш.

После этого я уверенной, хотя и слегка нервной походкой направляюсь к выходу из заведения.

Утро заканчивается, а меня буквально у двери кафе подхватывает ветер и несет до порога моего офиса, затерянного в центре города.

12. Се ля ви

Если ты не рисуешь какой-то краской, это не значит, что ее не существует, просто в твоей палитре ее нет.

С. Шнуров

Офис нашего крымского филиала находится на втором этаже офисного здания уже не первой свежести, недалеко от центра города. На входе вечно сидит какая-нибудь бабка, одна из четырех, уже до ненависти в глазах знакомых мне. Их нанимают сидеть на вахте, потому что очевидно больше никто не согласен этим заниматься за те копейки, которые управляющая компания выделяет на эти нужды из своего бюджета, исходя из среднерыночной запплаты за это дело. Именно поэтому в регионах бóльшая часть подобного персонала, выполняющего блюстительную часть — это обязательно старперы или же какие-нибудь индивиды с явно увядающей внешностью, которые уже проиграли свою войну против целлюлита и регресса и махнули на это рукой.

Я прохожу через холл, взмахивая ладонью в знак приветствия этой одной из бабуль. В половине случаев мне обычно никто не отвечает — сейчас как раз он самый. Я проплываю мимо лифта, забегаю по лестнице на второй этаж, прохожу несколько длинных переходов по нашему мудрено построенному зданию, проект которого создавался, очевидно, каким-то вундеркиндом, купившим себе диплом в местном строительном универе, и захожу в офис.

На мое бодрое и почтительное приветствие на ходу меня обстреливают утренним тщательно скрывающим недовольство гулом вновь начавшегося трудового будня, который, естественно, уже всем абсолютно опостылел, не успев начаться.

Наш региональный офис представляет собой длинное вытянутое прямоугольно пространство, полностью заставленное рабочими столами, оргтехникой, шкафами и шифоньерами, ломящимися либо от годовой отчетности, для которой государство вынуждает держать место аж за целых пять прошедших лет, либо от другой уже устаревшей или не востребованной оргтехники, а также всяких средств для уборки офиса, канцелярских принадлежностей и прочей чепухи. В углу офиса расположен огороженный кабинет, где стоит мое рабочее место, до которого я благополучно добираюсь, оставляю дверь открытой, сбрасываю свою кожаную сумку на бесхозный стул и падаю на свой.

За те недели, что я здесь осваивался и погружался в текущий рабочий процесс, мне пришлось уволить часть коллектива официально за ненадобностью, а неофициально за профнепригодность, начать налаживать вышедшие нахер из строя бизнес-процессы (которых, я подозреваю, раньше особо и не было) и даже реорганизовать рабочее пространство, выкинув море хлама, загромоздившего треть офисной площади. И все это время я встречал жуткое сопротивление в лице каждого сотрудника, привыкшего к вяло текущим неэффективным процессам и работающего по принципу «лишь бы его не трогали».

Сейчас в региональном офисе нашей компании трудится (ну или делают вид, что трудятся) отдел сейлзов, технический отдел и бухгалтерия.

Бухгалтерия, по идее, должна заниматься своей профильной работой, типа оформления сотрудников, составлением месячных, квартальных или годовых отчетов, отслеживанием по возможности того, насколько наша компания вписывается во все те маразматичные законодательные рамки с точки зрения отчетности, которые хуева туча наших российских госучреждений нам выставляет, преследуя какие-то свои одни им известные цели не дать нам спокойно работать. Вместо этого наш главбух Татьяна постоянно находит способы присовывать мне в мозг на тему увеличения своих личных преференций и оклада, хотя при этом сама уже перестает ловить мышей соразмерно этому: вечно о чем-то забывает, становится все более невнимательной в мелочах, очень медленной, рассеянной, неприспособленной к современным условиям работы в офисе за персональным компьютером. При этом общепринятая в нашем менталитете выслуга лет и зашитый на генетическом уровне гонорок не позволяет спокойно и трезво относится к сложившейся ситуации, а почти старческая глупость в уникальном сочетании с эмоциональной незрелостью заставляют воспринимать все слишком близко к сердцу, обижаться, бузить, клянчить, хамить, огрызаться и в конечном счете иметь в определенной степени натянутые отношения со своим руководством. Еженедельные сообщения от нее по cкайпу на тему увеличения заработной платы с прикрепленными доказательствами своей правоты, уже воспринимаются мной просто как «здрасьте». Хотя я прекрасно понимаю, что ее последняя надежда остается за поговоркой «вода камень точит», потому что в таком возрасте ее никуда не возьмут на бóльший оклад, чем она получает сейчас, с тем же статусом и местом в коллективе.

Наш технический отдел должен заниматься отслеживанием работоспособности нашей материально-технической базы: своевременно обновлять системы, проверять корректность работы сайта, заполнять необходимые материалы, вводить прайсы, следить за исправным функционированием техники на рабочих местах и в крайнем случае банально менять перегоревшие лампочки, прокладывать кабели, налаживать телефонные и интернет-сети и прочее. При прочих равных такие спецы зарабатывают на порядок больше всех остальных и ценятся на вес золота. И опять-таки проблема с ведущим специалистом тех. отдела: этот хуило любит шантажировать меня своим потенциальным уходом из компании, заставляя напрягаться всякий раз по этому поводу и во многом идти ему навстречу. И тут я практически бессилен, поскольку в плане профессионализма ему на текущий момент просто нет равных. Весь офис фактически висит на нем, и он это знает.

Ну и наши славные сейлзы. Почти все девчонки, от двадцати до сорока, все как на подбор яркие, общительные, все за собой ухаживают, любят хорошо одеваться, почти все курят, все не замужем. Кто-то разведенка, кто-то кочует по койкам, кто-то не верит ни во что, для кого-то одиночество — стиль жизни, кто-то в гражданском браке, кто-то просто встречается. Задача сейлзов в нашей сфере — обрабатывать обрушивающийся на них поток спроса, имея при этом довольно широкий функционал, который они, конечно же, практически совсем не используют. В основном наши клиенты уже знают чего хотят, нужно просто грамотно оформить человека, вытащить из него оплату как можно быстрее, вручить ему документы и распрощаться с ним до следующего раза так, чтобы он обязательно пришел. В этом отделе происходит самое интересное: при том что у каждого сейлза есть оклад и годовые бонусы, они все, как только освоятся на рабочем месте, периодически стекаются ко мне кто с просьбой, кто с требованием пересмотреть их уровень оплаты труда, ввести проценты и бла-бла-бла, оправдывая это абсолютно под любым соусом. В результате к концу дня моя голова похожа на вагину сорокалетней давалки, лежащей после бурного денька на кровати с сигареткой.

Пока все эти мысли мелькают у меня в голове, ко мне в кабинет с аккуратным стуком заходит Евгений, старший менеджер, который до недавних пор был и.о. директора филиала. Евгений довольно долгое время занимал эту должность, но в силу нехватки знаний, управленческого опыта и в первую очередь отсутствия каких-либо стремлений до сегодняшнего дня работа под его началом велась крайне разболтанная и необязательная, что и привело к спаду результативности по этому направлению. Мне потребовалось немного времени, чтобы объяснить ему принципиальное различие бизнеса от благотворительности.

Он почтительно входит в кабинет и садится на стул.

— Вы что-то хотели?

— Да, Жень, хотел. Скажи, пожалуйста, я позавчера поставил задачу перевести всю имеющуюся документацию на сервер в электронный формат. Ты обещал вчера все сделать. И что я вижу? На текущий момент вообще ничего не сделано. В чем дело?

— Да, вчера у меня не было времени. Было два незаезда туристов, разбор полетов с «Приморским», я уже не говорю про текущую работу, вы ведь знаете ситуацию. Конец лета, все дела. Я сделаю, как только, так сразу.

— Окей, тогда скажи следующее. У нас есть два новичка, которые должны освоить азы. Я поручил тебе проследить за успешностью прохождения этих процессов. В результате они вчера даже не сумели мне в программе полноценно заявку завести. Это как так? Кто из нас дурак? Они или я?

— Нет, они хорошо справляются, я с ними все прорабатывал. Я бы им, честно говоря, уже выделил зону ответственности, чтобы они уже изучали на практике. Они все знают, просто еще смущаются, не ко всему привыкли. Новички, что с них взять?

— Да? Хочешь уже выделить им зону ответственности, чтобы потом бегать за ними исправлять косяки? А потом говорить, что у тебя нет времени на другие дела? Я кажется поставил четкую задачу — обучить. И если не справляются, значит нахер, будем увольнять. В итоге ты занимаешь какую-то позицию опять неоднозначную. Хорошо, допустим эти дни все звезды были против тебя, а новички действительно молодцы. Скажи, будь добр, почему ты вчера ушел в пять, без предупреждения? Просто взял и испарился. Это что такое было? У тебя было ЧП?

Женя пытается опять оправдаться какими-то внезапно возникшими записями к докторам и кому-то еще. Я отвожу взгляд в сторону, слегка качая головой.

Тут Женя, понимая, что шансов маловато, все же осторожно заискивает передо мной, ожидая материальной помощи:

— Я понимаю, что сейчас не лучший момент, и у вас ко мне есть претензии, но… Я бы хотел попросить ссуду в три своих оклада. Мне это очень нужно сейчас.

Я, понимая, что все козыри у меня, облокачиваюсь на стол и всматриваюсь в лицо Евгения. Меня просто распирает от злости, с каким безмерным разгильдяйством и нахальством некоторые сотрудники хотят что-то получить, не выполняя своих обязательств. Я, желая показать свое понимание и расположение к собеседнику, мягко начинаю:

— Слушай, Жень, хорошо. Сделаю. Как только, так сразу, как время будет. Как только твою работу за тебя сделаю, сразу же начну ссуды выдавать. Ты прикалываешься?! Что с новичков взять?! Я с тебя брать буду, Жень! Мне вот эти оправдания твои и беспечность ох, как не нравятся. И если еще раз после ухода всех из офиса я замечу не выключенные компьютеры, телефоны не на местах, срач на рабочем месте или еще какой-нибудь показатель непорядка, то поверь, я найду человека, который будет исполнять то, что я прошу. А вчерашнее отсутствие отработаешь. Разговор окончен. Как только увижу результаты, тогда обсудим твою просьбу.

Женя с недовольным выражением лица, но не имея аргументов, поднимается и выходит из кабинета. Я на ходу его останавливаю:

— Жень, я серьезно. Мне нужен результат. Значит сейчас проведи еще раз разъяснительную работу с Машей и Гулей, я поприсутствую. Попроси от моего имени тех, у кого сейчас уже мало работы, заняться документацией. И продумай все остальные моменты, о которых я говорил. Если к вечеру все начнет спориться, подойдешь, обсудим твой вопрос. Договорились?

— Хорошо, все сделаем, — с заметным облегчением кивает Женя и выходит из кабинета.

Я откидываюсь в кресле, растирая ладонями лицо, и понимаю, что это, пожалуй, один из самых простых диалогов с самым понимающим ситуацию сотрудником. Впереди предстоит еще целый день ювелирного выяснения отношений и профессионального воспитания трудового коллектива, которое, очень может быть, окажется напрасным. И как добиться сверхъестественных результатов, требуемых руководством при весьма спорном качестве человеческого ресурса, — регулярный риторический вопрос современности.

Остаток дня проходит в рутинных делах, которые я вынужденно контролирую. После семи вечера в офисе уже не остается никого. Входную дверь не закрыли, поэтому я слышу, как в соседних офисах, снятых представителями сетевого маркетинга или мотивирующих центров бизнес- образования, происходит разного рода довольно громкая бесовщина.

Вообще интересно, как дохуя сегодня расплодилось этих инфобизнесов, мотивационных центров, образовательных тренингов, где учат быть успешными, стимулируют деловое либидо и рассказывают о том, как в совке щемили предпринимательство. И людей, активно слушающих спикеров, воспринимающих мотивирующие видео и впитывающих в себя весь сок этих видеоконференций со всеми этими мегагиперуспешными Аязами Шабутдиновыми, собирается какое-то бешеное количество. Прямо новое сектантство, новые культы! Правда, я считаю, что эти продавцы успеха, когда считают отслюнявленные им средства, забывают сообщить людям, их посещающим, главное: они в основе своей по природе ленивые тунеядцы и дармоеды, у 99% из которых все равно никогда ничего не получится. Если б я занимался их бизнесом, я бы так и говорил, тогда и эффекта было бы больше, и средства были бы более честно заработаны.

Меня понемногу заполняет сладкая всепоглощающая лень, и возникает желание немного отдохнуть телом. Я открываю контакты и набираю «Массаж».

Звонок рядом с дверью выглядит обыкновенней некуда. Я нажимаю на него и раздаются гудки. Затем у меня спрашивают цель визита, и один ли я. Я отвечаю, что пришел в салон и что я в одиночестве. Двери наконец меняют свой угол, и меня впускает внутрь довольно милая дама с ярко выраженным бюстом.

— Присаживайтесь, — предлагает она мне, и я тут же плюхаюсь на очень приятный диванчик в холле.

— Давайте позовем вам девочек и определимся. Девочки, выходите! — выкрикивает дама, и из двери сбоку выходят поочередно несколько девиц, на вид абсолютно разного возраста, но имеющих очевидно одинаковый гардероб.

Передо мной выстраиваются в ряд несколько довольно привлекательных девушек, явно оставивших все эти сопли про принца на белом коне в прошлом. Все, что их тревожит, — это размер почасового заработка и неформальная прибавка к зарплате. Все одеты весьма откровенно: кто в блузках, кто в ночных сорочках, кто в коротких платьях, кто в нижнем белье.

— Ну что, чего вы желаете? Вы первый раз в подобном заведении?

— Если бы, — вырывается у меня.

— О, ну тогда вам должны быть известны правила посещения. Мы не предлагаем никакого интима. В наших заведениях вы можете заказать себе один из возможных комплексов услуг. Какое время вы планируете у нас оставаться? Час, полтора, два?

— Часик, полтора.

— Хорошо, мы можем вам предложить программу за семь пятьсот. Она включает в себя полуторачасовое расслабление, принятие душа с девушкой, затем массаж всего вашего тела телом девушки, затем эротическая часть, доведение вас до полного блаженства, после расслабляющий массаж. Называется «Ветка сакуры». При нем все ваше тело от макушки до кончиков пальцев массируется девушкой для максимального расслабления. Важно помнить, что в нашем салоне можно трогать девушку за все части тела, за спинку, попку, ножки, ручки и за все остальное, но запрещено прикасаться к зоне бикини… Ну так что, вы определились с тем, чего вы хотите?

Я уже заметил в перечне ассортимента знакомую фигуру, поэтому тыкаю в нее и говорю:

— Мне, пожалуйста, один час классического массажа.

Девушки, кроме выбранной, рассасываются, я оплачиваю счет, и через мгновение меня запускают в комнату, награждая полотенцем, тапочками и прочими достопримечательностями.

Я быстренько скидываю с себя весь шмот, девушка, которую я знаю как Юлю, в одном тоненьком халатике сообщает мне, что мне надо, как обычно, для начала пройти в душ. Я захожу туда, затаскиваю за собой оголившуюся барышню и, легко целуя ее в шею, приобнимаю. Мой член при этом каменеет, а животный инстинкт усиливается, заставляя ощупать ее задницу и как следует хлопнуть по ней. Время расслабления началось…

Тайский массаж, выполненный не тайкой, не лишает его своей сладости. Молоденькая массажистка натирает мне спину всем, чем наделила ее природа, потом плавно спускается до ягодиц и переходит на ляжки и икры. Я лишь блаженно постанываю в беспамятстве, уткнувшись анфасом в подушку. Вечер обещает быть бесконечно приятным и иметь вполне обоснованный и жидкий финал.

Юля профессиональный специалист по эротическому массажу. Она знает, как доставить мужчине, особенно своему постоянному клиенту, удовольствие и сделает все возможное, чтобы довести его до исступления, помогая этому искусству всеми своими прелестями. Мне повезло попасть к ней в первый раз моего появления в этом салоне, в иных так не везло никогда. Это маленькая миленькая пятидесятикилограммовая брюнетка с очень приятным точеным личиком, вторым размером груди, шаловливыми ручками, гладко выбритым лобком и упругим на ощупь телом. Периодически она подтачивает пензой пяточки, чтобы они не теряли своей желанной миловидности и сексапильной гладкости. Она так же, как и почти все массажистки подобного профиля, зарабатывает неплохо для этого города, чтобы жить нормально, но определенная декларированность приличия в названии ее профессии мешает ей заниматься гораздо более прибыльной обыкновенной проституцией. Поэтому она занимается сексом только с проверенными парнями, которым уже неоднократно давала трогать себя в зоне бикини, а это она позволяет делать далеко не с первого раза. Еще она может делать глубокий горловой в презервативе и неоднократно ссылается на это, когда речь хотя бы полунамеком заходит про чью-либо ротовую полость. Она всегда просит парней не снимать носки, всегда не перебарщивает с маслом и всегда дает время не торопясь помыться, одеться и даже приобнять ее на дорожку.

Я отмечаю, что в данный момент она явно достигла своего пика в наших с ней отношениях.

Если бы я точно знал, чего хочу от этой жизни, то все могло бы сложиться иначе. Но я постоянно хочу трахаться, а это перманентное желание как-то совсем не вписывается в перечень мужских амбиций из топ-листа «успеть до тридцати». Это даже вряд ли как-то заменишь чем-то более естественным и общепринятым, хотя от всего общепринятого меня последнее время блевать тянет. При этом, даже когда у меня действительно происходит очередной ярый приступ отвращения к общечеловеческим понятиям, меня по-прежнему, словно ледяным дыханием, обдает при мысли о девушке, а точнее об ее отсутствии в моей одинокой жизни. Что я никогда не смогу любить… И это, пожалуй, один из самых острых приступов боли, которые я когда-либо испытывал в своей жизни. От него не помогает никакой анестетик: ни бухло, ни секс, ни работа, ни литература, ничего! А что делать, когда современные отношения переживают глубочайший кризис?

После всевозможных сексуальных и прочих революций, дезорганизовавших коллективное сознание в западном мире, и открытия доступа к этой информации в странах СНГ, после падения железного занавеса все те люди, родившиеся в восьмидесятых и девяностых, смогли встретить новое тысячелетие, как нечто перезагружающее систему, молодыми. Уже вовсю миллениалы, но еще не до конца люди новых технологий, они одной ногой успели завязнуть в постсоветском маразматичном прошлом и подцепили оттуда этот ген мракобесной бравады «за все хорошее против всего плохого» и в то же время смогли все же разглядеть в окружающих тоже людей. Как на одной из стареньких рекламных вывесок в центре Екатеринбурга значилась очень простая, понятная и вместе с тем исчерпывающая фраза, отдающая бесконечной надеждой, — «мы молоды», так и в сердцах этих людей (и моем тоже) что-то уже вовсю рвалось к честной, искренней, перспективной демократии.

Но все же нигилизм, отрицание семейных ценностей, отсутствие какой-либо веры частично засели в нас всех тоже. Только глупец мог бы до сих пор верить во все то, что казалось когда-то непреложным. Однако такие находились тоже. А все те, у кого серого вещества хватало на более глубокие размышления, все-таки не верили. Никому и ничему. Они просто стали уж очень бессовестными и оттого очень несчастными. Ну, что ж поделать, — во многих знаниях много печали. Вот только хавать эту печаль и наблюдать за тем, как наши ровесники уезжают из страны, пришлось нам всем, в том числе и мне.

И поэтому пострадало (к сожалению, в первую очередь) и отношение к такому базовому и фундаментальному, заложенному во всех нас с молоком матери, понятию как любовь. А точнее не просто пострадало, а его совсем не стало. Однажды, в погожий денек нулевых, умер последний настоящий романтик. Любовь осталась воспеваться только нашей бессмертной эстрадой для старших поколений, ну и ее определения остались блекнуть двенадцатым шрифтом на страницах каких-то монографий по психологии, написанных точно не нами, хотя вполне возможно именно для нас.

Немногие согласятся со мной, но сейчас, пожалуй, самое одинокое время в истории человечества. Мы стали поколением, которое не верит в любовь, потому что мы убили ее.

И вот действительно! С этими выводами нихера ведь и не сделаешь толком. Единственное, что можно сделать, — это влюбиться по уши так, чтобы сердце щемило, даже когда все хорошо. А потом, когда все неизбежно станет плохо, сделать как один мой знакомый. Просто разогнаться на автомобиле до двухсот километров в час и найти на своем пути стену потверже, чтоб уж наверняка… А что? Тоже выход из положения. Во всяком случае, про такую любовь потом говорят, что она была покруче, чем вареные яйца, и вспоминают покойного словами «он ее так любил, так любил!». А по мне так дебил. Хотя за добро всегда страдают.

Юля языком тела просит меня перевернуться на спину, я покорно подчиняюсь. Мой жезл сиюминутно взмахивается вверх и остается колыхаться, упираясь куда-то в нее. Она аккуратно продолжает делать массаж лингама своим носиком и губками.

Низкое лежбище, представляющее из себя кровать с наброшенным на него здоровенным матрасом, слегка прогревается, и моя госпожа, мягко опустив голову, целует меня в шею. Мне нравится, как она входит во вкус, я понемногу перемещаю мою руку по телу моей приобретенной на час избранницы. Я трогаю ее потихоньку везде. Она улыбается и честно делает вид, будто не замечает моих стратегически намеченных движений. Сперва я держу ее за талию, затем опускаюсь чуть ниже и мягко сжимаю по очереди ее ягодицы, после, найдя подходящий момент, веду аккуратно своими пальцами до ее бюста, и, пока она позволяет, провожу ладонью по ее грудям. Затем, немного погодя, я плавно опускаю одну руку до ее выбритой промежности и легкими массирующими движениями добираюсь до клитора. Нежно глажу ее там, потом, чувствуя ее влажность, кончиками пальцев захожу в нее. Она уже прилично намокла и даже содрогается, когда я оказываюсь в ней.

Я не сразу осознаю, как мы с ней начинаем смачно целовать друг друга везде, кроме губ (ее правило). Она берет меня за голову и как будто пытается съесть мое лицо своим ртом. В это время я активно глажу ее тело, провожу руками по спине, по бедрам. Плавно массирую ее ягодицы, ощупываю груди, опускаю ладонь в ее лоно и начинаю разминать. Она послушно поддается мне, при этом нежно ощупывая мой воспаленный отросток, так нагло гнущий свою линию.

Все это происходит под какую-то расслабляющую восточную музыку звуков природы. Я понимаю, что она уже готова. Ее тело изгибается, подставляя свои прелести мне. Она откуда-то из-под подушки достает презерватив, ласково раскатывает его на мне, и я вхожу в нее.

Она почти беззвучно выдыхает, процесс начинается. Она скользит вперед-назад. Все быстрее и быстрее. Держу ее за талию, она облокачивается о стену одной рукой, другой хватает мертвой хваткой мою руку.

Мы делаем это быстро, я понимаю, что время не ждет. Все яростнее засаживаю ей, она почти в беспамятстве, с закрытыми глазами и открытым ртом наслаждается моментом. Я понимаю, что еще немного, и я финиширую. В этот момент я приостанавливаю фрикции, и мое тело поражает безумно приятная сладострастная боль. Мы в экстазе…

Через мгновение мы повторяем это, уже стоя в душе, а после она напененной мочалкой моет всего меня с ног до головы. Я лишь стою с широко закрытыми глазами и внемлю этим шуршащим и журчащим звукам, единовременно ощущая мягкость ее кожи.

Немного погодя я уже стою одетый, и мы целуем друг друга в щечку, как старые партнеры. Я плавно выскальзываю из скользких стен и, падая в такси, называю адрес своей следующей остановки.

13. Увертюра

Проблемы существования должны решаться каждым лично для себя.

Э. Фромм

Я подъезжаю к «Рыбице», местному загородному достаточно помпезному заведению. Формат открытого клуба на свежем воздухе снискал себе востребованность уже давно. Здесь тусят в основном те, у кого хватает на это денег. К ним стайками липнут все остальные.

Такси заезжает на стоянку, находящуюся на большой лужайке, аккуратно вымощенную, с тротуарами, разметкой, фонарными столбами. В общем всем необходимым, чтобы почувствовать себя на отдыхе в достойном месте. Стоянка почти вся забита автомобилями разного класса и уровня. Я расплачиваюсь кэшем (как это здесь водится) и выхожу.

На входе с меня сдирают пятничный депозит и надевают пластмассовую синюю кандалу на руку. Дальше начинается мой путь через тернии желающих отдохнуть к звездам российского разлива, выступающим на сцене в углу танцпола. Сегодня там Мот соло исполняет какой-то свой хит:

«Любишь, не любишь — это не важно,

Ты обманула, я тебя дважды.

Сердце кричит, голос сопрано,

Я слишком поздно, ты слишком рано.

В душе агония, боль, хочет она реванша,

Готов бежать за тобой я хоть до Ла-манша.

Не могу дышать, но сердце знает,

Как хочу кричать, что это значит.

Только мы одни на целом cвете

Верили в любовь, в любовь навеки».

Пока продираюсь через толпы людей, я встречаю знакомых, бросаю улыбки, здороваюсь. Дохожу до лестницы и поднимаюсь на второй этаж. Оглядевшись, я замечаю, что за дальним столиком сидят знакомые лица. Я подхожу и обнаруживаю там Влада, Руслана и Макса. Рядом с Владом сидит его, очевидно, новая девушка, остальные — то ли ее подружки, то ли еще кто-то. Я здороваюсь со всеми и падаю на диванчик.

Через минуту приносят заказанный мной безалкогольный коктейль, и я заказываю еще сразу два кальяна, потому как современная культура курения кальянов достигла своего апогея, и хоть все уже прилично подустали курить их в день по нескольку раз, но все же отсутствие хотя бы парочки колб на столе перед собравшейся компанией стало моветоном.

Стоит сказать пару слов про ребят, с которыми я здесь за это время успел познакомиться. Влад, элегантный, приодетый и спортивный с виду качмэн, занимается каким-то семейным бизнесом по пошиву и реализации итальянской одежды в России. Он обожает свой Порш Кайен в полной комплектации и любит на нем форсить перед всеми по городским улицам. Его либертарианские (особенно в отношении дам) взгляды никак не мешают ему крайне спокойно чпокать девушек модельной внешности на салоне этого самого агрегата.

С Русланом и Максом ситуация несколько сложнее. Макс работает ведущим менеджером в местной крупной строительной компании, в которой он был бы уже гораздо более весомым игроком, если бы только кумовство и местничество, столь последовательно и неофициально декларируемые корпоративной культурой данной организации, не преградили ему путь. Но поскольку покамест уровень дохода его удовлетворяет, он аккуратно продолжает вполсилы выполнять свои обязательства в надежде поднять личный бизнес с нуля.

Руслан местный популярный блогер. Он добрый малый, всегда свой в доску, крайне гибко ведет диалог, его круг общения составляет огромное количество людей из разных сфер жизнедеятельности. Однако помимо этого, он также любит потрахивать разных миловидных дам на салоне, только уже реально на своем салоне красоты, который они с Максом открыли недавно вместе и на который попросили у меня несколько тысяч зелени, потому что им не хватало на открытие.

Мы сидим и в течение довольно продолжительного времени ведем беседу ни о чем, как это принято делать в нерабочее время, находясь в подобных заведениях. Мы успеваем обсудить, кто как планирует оттянуться на этих выходных, какие новые заведения успели открыться в Крыму за последние месяцы и какие из них стоят того, чтобы туда сходить. Также некоторыми присутствующими перманентно обсуждаются темы личной жизни и закономерных неизбежных неудач на этом поприще у многих. Особенно ярко эта тема затрагивает Руслана и еще нескольких его знакомых, достаточно известных блогеров. Все обсуждаемое сдабривается легким слоем веселья, ненормативной лексики и моложавого желания попиздеть о чем-нибудь, лишь бы попиздеть.

Через какое-то время я смотрю на часы и понимаю, что сижу здесь почти два часа. Как ни странно, но я так ничего и не выпил. Одна дотошная особа в мини-юбке все больше жмется ко мне и всячески демонстрирует мне свое желание поконтактировать, возможно даже более плотно и с продолжением. Однако амплуа принца сегодня, мягко говоря, немного мне претит. К тому же я уже начинаю зевать после последних 24 часов, по обыкновению проведенных активно, но по жестокой закономерности с минимальным КПД. Я нежно чмокаю в щечку это милое создание, произнося «Я, пожалуй, пойду». Дальше прощаюсь со всеми за столом, бросаю многозначительный взгляд на Макса и киваю ему в сторону лестницы:

— Макс, слушай, пошли выйдем покурить, хотел с тобой обсудить пару рабочих вопросов.

Мы спускаемся вниз и выходим за ворота заведения. Макс закуривает и под моим говорящим взглядом, опустив глаза и вздыхая, говорит:

— Слушай, у нас сейчас ситуация сложная, с клиентами напряженка, конкуренция оказалась сильнее, чем мы думали, и еще мастеров не можем никак нормальных найти. В общем, все оказалось гораздо сложнее, чем мы думали. Поэтому если ты хотел спросить, когда вернем бабки, то честно тебе скажу, хуй его знает. Может быть на этом проекте вообще не вернем, если закроемся через месяц.

Я медленно обдумываю ситуацию.

— Во-первых, я тебе звонил последние дни несколько раз, ты какого-то хуя на трубки почему-то не отвечаешь. Во-вторых, в смысле не вернем? Вы мне что говорили? Что у вас все продумано, все схвачено, а теперь что? Какого хера я должен все это вот так сам из вас выуживать? Мне нужна конкретика, я думал у вас все работает по плану!

Макс, с легким налетом сожаления стоит и смотрит на меня.

— Чувак, ну вот так. Это наш бизнес, нам нужны были бабки, мы обратились к тебе. Мы договорились, что ты не влезаешь, а мы вернем как сможем, даже с процентами. Но сейчас все идет не по плану. Все просто никогда не бывает. Так что остынь, мы от своих слов не отказываемся, но пока хер его знает, как мы выгребем из сложившейся ситуации.

Тут в диалог влезает подошедший Руслан:

— Чуваки, что вы так долго? Пойдемте, там Кристина Си уже выступает. И еще я видел офигенных двух близняшек, которые, думаю, не оставят вас равнодушными.

— Мы тут финансовый вопрос обсуждаем. Я рассказал, что у нас сложности.

Руслан сразу находится и, как отпетый урожденный позитивист активно жестикулируя руками, предпринимает попытку вселить в меня уверенность, что все будет отлично:

— Слушай, сейчас есть сложности, но мы их преодолеем. Девочек-бровисток я уже нашел, осталось еще косметолога найти, и уже по кадрам вопросов не будет. Над остальным работаем, все будет окей.

Макс поспешно реагирует:

— Рус, ну не надо говорить, что все отлично и все заебись. Мы в заднице сейчас, это надо признать, и возможно из нее не выберемся. Поэтому если ничего не получится, я сказал уже, что мы в любом случае рано или поздно деньги вернем. Никаких проблем не будет.

Руслан подхватывает:

— Да, чувак, не парься. Все вернем. Нужно просто немного времени.

Я понимаю, что это все только слова и что надо было отказаться, когда мне предлагали эту авантюру. И еще я понимаю, что сейчас все против меня. Я никого сейчас ни в чем не смогу убедить, а просто ругаться абсолютно бессмысленно.

— Ладно, ребят. Вы мне должны и должны под проценты, как мы договаривались. Если в течение месяца вопрос не разрешится, то будем уже разговаривать по-другому. Хотя я бы очень этого не хотел. Увидимся!

Я киваю головой на прощание, покидая клуб, и вызываю такси. Лето уже догорает, но ночи на полуострове по-прежнему согревают меня своим теплом даже в самые темные предрассветные часы. Запах малочисленного регионального урбана впивается в ноздри поднятой с дорог пылью автомобильных трасс и опьяняет своим запойным одиночеством. На горизонте начинает маячить свет от фар приближающегося такси. А мою голову вновь наполняет череда рассуждений.

Мне вот что интересно: когда и каким образом у нашего поколения начинает проявляться самостоятельность, взрослость и ответственность? Если вообще начинает.

Насколько я способен вообще это подмечать, я вижу, как сегодня подавляющее большинство молодых людей, условно от 16 до 25 (а кто-то и до пенсии) в условиях предельно облегченной жизни в своих железобетонных ареалах обитания становятся крайне неприспособленными к жизни как таковой, в то время когда, казалось бы, они должны как раз-таки мужать, крепнуть и возвышаться. В результате уход от реальности, побуждаемый маминой юбкой, порождает развитие каких-то искусственных инстинктов в человеке: инфантилизма, обскурантизма, эскапизма и прочих «-измов», чтобы уйти от действительности, реалий и правды жизни.

Когда в моей голове накопилась критическая масса информации, мне сорвало шайбу, и запустился какой-то автоматический механизм отчуждения. Я начал превращаться в робота. Крайне неприятные, болезненные ощущения — душу тянет выйти в окно, а рука тянется писать всякую пошлую и недалекую беллетристику.

К сожалению, человеческому организму необходимо слишком много времени для того, чтобы его основное орудие (мозг) в борьбе с природой взросло, созрело, осталось психологически и физически целым после долгой и непростой борьбы с внешними естественными раздражителями и наконец заработало. Нужно прожить не одно десятилетие и по итогу, как оказалось, выжрать несчетное количество спиртного, чтобы наконец почувствовать себя в полной мере человеком. Ощущение сродни удару по яйцам — должен пройти не один год, чтобы ты встал и как-то продолжил дальше жить, учитывая весь эмоциональный груз, который навалился на тебя, когда ты начал наконец понимать основные правила, по которым этот мир существует.

Честно говоря, мне потребовалось довольно много времени (о чем я сильно жалею) для того, чтобы начать по-настоящему глубоко мыслить. Не пытаться строить из себя умного, будучи наглухо закомплексованным неоперившимся пиздюком, не пытаться быть хитрым, пытаясь наебать этот мир (как оказывается, в первую очередь самого себя). А попытаться как-то честно поставить вопросы перед собой и ответить на них, чтобы было больно. Но, как показывает практика, именно таких вопросов всем и не хватает, чтобы начать жить по-настоящему и познать хотя бы малое.

Меня высаживают у дома, я поднимаюсь к себе на верхний этаж. Подхожу к двери, тереблю ключи, вставляю в замочную скважину. Пытаюсь провернуть — не проворачивается. Я нажимаю на ручку, дверь отворяется…

Бдительность обостряется до предела, и я с недоумением начинаю размышлять, неужели я мог не закрыть за собой дверь утром?

Я делаю несколько шагов в квартиру, включаю свет, и мне все становится понятно.

Уже с порога все встает на свои места — некоторые вещи не на своем месте и расставлены без особой эргономичности. Тапки раскиданы по полу, часть верхней одежды сброшена на кресло. В комнате открывается более живописное зрелище: матрас кровати перевернут, все комоды и шкафы выпотрошены, ящики высунуты, ставни раздвинуты. Вещи раскиданы, пара моих одеколонов разбито, по полу разбросаны книги, бумажки, провода.

Я стою посреди этого бардака и внимательно созерцаю его. После краткой визуальной ревизии я делаю вывод, что у меня украли все наличные накопления в долларе, которые я хранил в одном из ящиков. Также меня лишили практически всей электроники. Системный блок, нетбук, GoPro, телевизор и даже микроволновка канули в лету. Кондиционер и холодильник с гудящим рефрижератором по очевидным причинам не оказались настолько востребованными, чтобы вытаскивать их из квартиры. Спиздили даже несколько моих недешевых заровских кофт, которые я, честно говоря, почти не носил последнее время.

Блядь, зверье ебаное! Неужели нельзя было это сделать так, чтобы мне потом не пришлось убирать все это дерьмище?

Среди прочего я замечаю недостачу большого подарочного тома Адама Смита, в котором он исследует природу и причины богатства народов. Спустя почти двести пятьдесят лет предприниматели новой формации невидимой рукой спиздили мои условные богатства. Один человек обеднел, другой обогатился. Моя ирония кажется мне противной и неуместной. Зверье ебаное, но, выходит, со вкусом.

Я присаживаюсь на стоящий у стены стул. Ножка с треском ломается, и меня швыряет на пол.

Так я лежу и не шевелюсь, кромешная тишина повисает в воздухе. Я помню, как при заезде на квартиру, хозяева говорили, что квартиру уже как-то в прошлом обносили, и предупреждали обязательно закрывать дверь на оба замка. Но видимо никакое количество замков не сработает против упорства мотивированного человека в посягательстве на чужое имущество.

Сон снимается как рукой, находиться здесь становится уже некомфортно, да и замки взломаны, надо менять. Остается либо сидеть тут всю ночь, либо поехать в какой-нибудь отель. Хотя, может быть меня кто-нибудь выручит с ночлегом?

Я достаю телефон и набираю Макса. Упорно жду в течение нескольких гудков, что он поднимет трубку, но, очевидно, напрасно. Стоит догадаться, что он не будет особо рад со мной общаться после нашего малоприятного диалога.

Дальше я звоню Руслану.

— Дааа… — протягивает он сонным голосом.

— Слушай, Рус, у меня тут пиздец случился небольшой с квартирой. У меня взломали замки и обчистили ее. Мне надо бы перекантоваться у кого-то, у тебя случаем не найдется варианта?

— Нихуя себе! Слушай, ну у меня съемная, в которой я живу с сестрой и мамой, тут особо нет варианта. Я сейчас попробую набрать паре знакомых, если получится что-нибудь найти, наберу.

— Спасибо, Рус.

Я отключаюсь и понимаю, что в общем и целом мне не к кому больше обращаться за какой-то поддержкой. Поэтому я просто продолжаю лежать на полу, возведя взгляд к потолку, и созерцать толщи дешевой штукатурки.

Меж тем начинает светать.

Раннее утро встречает меня прохладой и хмурым, пасмурным, почти сентябрьским небом. На улице еще очень тихо, практически не слышно ни транспорта, ни людей, доносятся лишь редкие гавканья солидарных со мной одиноких псов, воющих о своей такой же непростой судьбине. Я обнаруживаю себя там же на полу, по-прежнему абсолютно трезвым. Пить, как ни странно, даже не хочется. Видимо, до меня все же дошло, что силы для каждого нового сражения на следующий день нельзя искать вечно. Но настроение при этом, пожалуй, хуже, чем если бы все было иначе, — наихуевейшее.

КАК ЖЕ ЗАЕБАЛА МЕНЯ ЭТА ЕБАНАЯ ЖИЗНЬ! С ее вечными нестыковками, с постоянным несовершенством, с регулярными обломами в повседневной жизни, с несистемностью происходящего, с обязательным наличием этой ебучей личной жизни, которая ежесекундно заставляет тебя вставать и идти доказывать всему женскому полу, что именно от тебя и только от тебя они должны иметь детей! С этим ебаным опостылевшим кодексом чести, который по умолчанию делает тебя обязанным кому-то в любой ситуации! С этими глупыми и гнусными проявлениями и реакциями организма на биологическую сущность естества! ИДИ ТЫ НАХУЙ!

Я кое-как соскабливаю себя с пола и совершаю все необходимые ритуалы человека, поднимающегося в субботу ранним утром. Затем проверяю телефон — никто мне так нигде и не ответил. Лишь какое-то количество непрочитанных сообщений в соцсетях от сиюминутных знакомств осталось висеть непрочитанными.

Я переодеваюсь в свой ежедневный лук, закидываю в небольшой рюкзачок все самое ценное из того что осталось, осматриваю квартиру и с чувством человека, не желающего никогда сюда возвращаться, захлопываю дверь снаружи. Спускаюсь, открываю дверь подъезда, и в меня ударяет ветреная улица, чье одиночество настырно заставляет меня его зеркалить. Я запрыгиваю в свой автомобиль, завожу его и почти сразу нажимаю по газам. Облако пыли, оставленное за спиной, прямо пропорционально моему желанию уехать от всего.

Я плавно следую по всем двухполосным улочкам намертво пустого города. По пути мне не встречается абсолютно никого. Ни единого живого существа, ни человека, ни пса, ни кошки, ни птицы, даже автомобилей не видать. Словно я оставлен здесь как в каком-нибудь очередном идиотском сериале про зомби-апокалипсис. Ни души!

Я выезжаю на шоссе, которое своей ветвистой трассой мимо безлюдных поселочков, горных хребтов и частных заправок по серпантинке должно вывести меня к Черному морю. Давненько не бывал я в Ялте. Мой внутренний мир манит меня туда. Я поднажимаю на педаль и забываюсь в дороге. Меня сопровождает голос двух культовых американских хип-хоп исполнителей, которым, видимо, по новой моде в культуре не пришлось ждать до 27, чтобы оставить след в истории мировой музыки после своей гибели. И где это я так проебался в своей жизни, чтобы в 25 оставить лишь след от накипи в чайнике дома?

Come, let’s watch the rain as it’s falling down

Sunlight on your skin when I’m not around

Shit don’t feel the same when you’re out of town

So come, let’s watch the rain as it’s falling down, yeah

Rain keeps falling, tears keep falling

Rain keeps falling, tears keep falling

Darling, your love is like walking a bed of nails

And I just can’t keep on fighting

Я иду один спокойным шагом по Советской площади мимо главпочтамта и потихоньку выхожу на набережную Ялты, названную именем нашего самого главного и любимого революционера. Я медленным шагом бреду по ней, вдыхая полной грудью свежий ветер утренней курортной столицы. Я так глубоко дышу, словно пытаюсь заполнить пустоту внутри, образовавшуюся к сегодняшнему дню. Но она не заполняется. Только прибой напоминает мне, что я еще жив.

Хочется закурить, но своих нету, магазины закрыты, а попросить закурить не у кого — со вчерашнего дня я так и не встретил ни одного человека. Да и бросать уже пора, не хочется все свое здоровье выкинуть на помойку уже в молодости, хотя на что-то его потратить все же придется.

Внезапно я ощущаю, как дребезжит в кармане телефон. Я вынимаю его — номер не распознается. Поднимаю трубку и произношу «алло», но никто не отвечает. Я повторяю и смотрю на трубку, звонок все еще идет. Потом на другом конце трубка кладется и связь разрывается. Я остаюсь вновь в одиночестве.

У меня появляется жгучее желание набрать Кате. Гудки ожидания кажутся бесконечными. После по счастью я слышу утренний бодрый голос Кати:

— Привет, слушай, я сейчас убегаю, давай созвонимся вечерком, окей?

— Привет, Кать. Извини, не хотел отвлечь. Захотелось услышать твой голос. Поэтому звоню так рано, вдруг ты обрадуешь меня чем-нибудь, расскажешь о чем-нибудь хорошем, что происходит у тебя сейчас. Может быть я тебя увижу в ближайшее время, нет?

— Слушай, давай ты не будешь говорить загадками. Мне действительно надо спешить, у меня встреча через двадцать минут.

— То есть у тебя не получится прилететь?

В ответ я слышу молчание. У меня почему-то создается впечатление, что Катя сейчас глубоко вздыхает, пытаясь максимально дружелюбно и аккуратно от меня отвязаться.

— Слушай, я не смогу прилететь. В ближайшее время точно. А потом… потом, давай посмотрим, хорошо? Хорошего дня тебе, пока…

И вот за этим «хорошего дня», за этой попыткой побыстрее закончить диалог, за этим «пока», у меня вырисовывается довольно четкое понимание, что я этому человеку особо и не нужен. Что я здесь, она там, и ее текущая драйвовая столичная жизнь без глубоких и серьезных обязательств перед кем-то гораздо важнее для нее, чем что бы то ни было. И я прекрасно понимаю, что это относится не только к ней, и будь я на ее месте, я был бы абсолютно таким же бездушным завоевателем мегаполисных трофеев и клал бы на эти чувства, семью, моногамию, старомодность и ретроградство. На кой бы они мне сдались? Есть ведь возможность жить одному в какой-нибудь съемной квартире, ни от кого не зависеть, оборвать свои связи, забыть, что в этой жизни есть что-то более важное, чем комфорт, независимость и бесконечные чаты в социальных сетях с морем безыдейных знакомых.

Я сажусь на одну из скамеек посреди набережной. Возможно, прямо где-то здесь больше ста лет назад пересеклись на набережной известные теперь всему миру Бунин, Чехов и Горький. О чем думали эти великие авторы? Подозревали ли они, как все обернется? В каком мире будут жить потомки их родной претенциозной империи?

Интересно, будет ли кому-нибудь дело, если я сейчас пойду и сигану с какого-нибудь выступа головой вниз?

Я открываю в миллионный раз свою телефонную книжку, насчитывающую тысячи контактов, и листаю вниз. Проходит не одна минута, прежде чем я осознаю, что я пролистал все и не нашел ни одного человека, который хоть как-то мог бы мне помочь здесь и сейчас. Я уверен, что если бы я позвонил прямо сейчас каждому из них, меня бы непременно послали, ну максимум сделали бы попытку сострадальчески выслушать, чтобы поскорее отвязаться. И вот приходит осознание, что мне некому позвонить. Абсолютно некому. Меня нигде никто не ждет. Никому не нужны мои деньги, мои амбиции, мой идеализм, мой успех, моя машина, моя съемная однушка, мои старания, мои книги, мои блоги, мои стремления, мое время, и вообще я сам как человек никому не нужен. Я нужен только Федеральной налоговой службе, и то поквартально.

И меня вновь одолевает это обычно сладостное, но в складывающихся обстоятельствах опустошающее чувство, как будто очередной кирпичик для строительства моего счастливого будущего найден и почетно занял свое место на нулевом недострое. Картина мира достроена, и это уродливая картина.

В потоке мыслей я не сразу обнаруживаю, что мой телефон вибрирует. Я вижу, кто звонит, и нехотя беру трубку:

— Да.

— Скажи, пожалуйста, ты где? — раздается громогласный голос Погорелова.

— Я в Ялте.

— В Ялте?! И что ты там забыл, позволь узнать?

Я молчу, не зная что ответить.

— Я что-то не слышу ответа. Ты может забыл, но сегодня в двенадцать прилетают наши партнеры, которых ты должен встретить, а до этого надо еще разобраться кое с чем! Уже почти десять, а ты в Ялте. Слушай, у меня последние дни очень напряженные, я кучу дел через себя пропускаю, и мне не нужны в команде необязательные люди, которые срывают планы и занимаются всякой хуйней! Поэтому пиздуй на работу! Как будешь в аэропорту, набери. Буду ждать звонка!

На этой благодатной и крайне приятной ноте звонок обрывается.

Я сижу один на скамейке и смотрю вдаль. Отсюда открывается бесконечно красивый вид на горизонт, где небо ныряет в гладь воды. Они сливаются в одну цельную линию. В плане отношений им можно только позавидовать.

Я размышляю.

По какой-то видимо заложенной в человека особенности, все всегда хотят, чтобы все вокруг куда-то стремилось, все вокруг развивались, люди менялись к лучшему, их жизнь менялась, становилась другой. Где-то чуть лучше, где-то чуть симпатичней. Чтоб создавались семьи, рождались дети, росли потомки, пока время проходит мимо, разбавляя цвет сединой, а близость — одиночеством. И по какой-то абсолютно наивной привычке люди любят этот нечестный романтизм, который впоследствии оказывается безжалостным и беспощадным. Все так хотят, чтобы все заканчивалось хорошо, чтобы была любовь до гробовой доски, близкие жили бесконечно, благ хватало с лихвой и так далее. Но этого ведь не случается. Этого просто никогда не бывает. Потому что жизнь печальна. Жизнь горестна. Жизнь — это драма. Она никогда не может закончиться хорошо, если только ты относишься к ней здраво, трезво и перестаешь верить в выдумки. И вот только в этом спокойном и объективном принятии реалий и заключается сила человека. Только она позволяет понять какому месту в твоей повести больше подходит точка, а какому запятая. А время уже само расставляет в жизни все знаки препинания...

Михаил Бурлаков

2020

www.mburlakovv.ru

https://vk.com/mburlakovv

https://www.instagram.com/mburlakovv

zen.yandex.ru/id/5e6695d90bdae7000472c386

https://www.youtube.com/channel/UC0m9Kchi4CfsZaa101Y6WfA